Пока вырывалась расцарапала ему грудь, шею и плечи, но он и бровью не повел, словно не чувствовал боли. Смотрел на меня с любопытством, как на зверька, совсем как на красного полоза, что днем сбрасывал кожу. В моих глазах появляются предательские слезы, я чувствую себя ужасно, потому что этот парень сеет во мне леденящий душу страх.

– Отпусти! Отпусти немедленно!
– в смятении прошу, не теряя надежды вырваться из ловушки.

А через секунду вскрикиваю, потому что Савва дергает меня на себя и я оказываюсь сидящей на его коленях. Да еще и в неприличной позе наездницы! Пребывая в полном шоке, чувствую как он медленно подтягивает меня ближе, усаживая прямо на свой... Ой.

Я в мгновение ока замираю, боясь даже дышать. Охренеть... Он туда что, палку колбасы засунул? Какого черта он такой большой и твердый?

Ситуация приводит меня в ужас и трепет, и у меня даже возникает желание повторно свалиться в обморок.

– Не надо, пожалуйста, - с мольбой шепчу, отводя глаза.
– Я не хочу...

– Да замолкни. Чего ты трясешься?
– грубо спрашивает он.

Рисунки меня уже не заботят. В голове бьется одно - вырваться из лап этого чудовища и бежать прочь куда глаза глядят.

Больше я не прошу и не умоляю, просто чувствую, что на мои просьбы он не отреагирует, ему глубоко наплевать. Поэтому затихаю, стараясь не шевелиться лишний раз и не провоцировать монстра.

Он разглядывает меня вблизи, мягко убирает растрепавшиеся волосы за ухо. Я боюсь пересекаться с ним глазами, мне кажется, что он сейчас хочет сделать со мной что-то плохое. Как будто сорваться, что ли... Ждет малейшего сигнала.

Это как при встрече с диким животным. Лучше всего замереть, не делать резких движений, не будить в нем инстинкт и чувство азарта и охоты.

Мои чувства, пережив сумасшедший хаос и встряску, успокаиваются и начинают работать как прежде, и информация из внешней среды обрушивается на меня градом: глаза различают удивительный рисунок в зеленых глазах напротив, каждую жилку и каждую искру. Ноздри втягивают запах Саввы, и он жутко привлекательный - смешанный с запахом обычного мыла и чем-то цитрусовым. Ладони, упирающиеся в широкую грудь, ощущают плавное биение сердца, размеренное, в отличие от моего, скачущего подстреленным зайцем. Гладкий шелк его кожи вызывает странный трепет в животе, в горле становится сухо, язык отяжелел. Облизнув пересохшие губы, я зажмуриваю глаза, чтобы встревожившие меня чувства исчезли.

Савва неожиданно вдавливает меня в себя, подаваясь бедрами навстречу, и я вскрикиваю, острее ощущая стояк в его штанах. Держусь за его плечи, впиваясь в них острыми ногтями.

– Не надо... Я не хочу...
– сдавленно бормочу, отвернувшись от чувства затопившего стыда.

Мой голос изменился до неузнаваемости, и, честно говоря, мне уже страшно не от самого Саввы, а от собственной реакции. Этот псих пугает меня до чертиков, а я, дрожа в его руках, кое-как контролирую себя, чтобы из меня не вырвался стон.

Он тяжело дышит мне в шею, потом не сдерживается, медленно облизывает ямку под мочкой уха. Кончик горячего влажного языка обжигает мою кожу.

В отчаянии заскулив, я впиваюсь ногтями в него еще сильнее, замерев на месте. Савва издает тихий вздох и, втянув в себя воздух у моей шеи, отстраняется.

Все еще не верю, что пытка прекратилась, поэтому сижу на нем с зажмуренными глазами.

– Миша.
– Пальцы цепляют меня за подбородок и все же заставляют посмотреть на него, что я делаю с явной неохотой. А потом он произносит то, что я совсем не ожидала услышать: - Нарисуешь меня?

Смаргиваю в растерянности, пытаясь утихомирить ураган внутри. Я все еще чувствую, какой он подо мной твердый и возбужденный. В глазах психа самый настоящий голод. А внизу моего живота разливается щекочущее тепло, и я, черт возьми, не дурочка, соображаю что это моя собственная реакция. Какой стыд.

– Сейчас?

– Да. У тебя и бумага, и карандаши с собой. И даже точилка.

Значит, весь рюкзак мой перерыл, посмотрел каждую вещицу. Лицо заливается краской, потому что с собой ношу и дезодорант, и тампоны на всякий случай, и еще кучу женских мелочей. Какой же он ненормальный.

Ай, да какая уже разница. Лишь бы выйти отсюда, не попрощавшись с чем-то посерьезнее, чем с хламом из рюкзака.

– Нарисуешь?
– Взгляд его совершенно темный и пристальный, и я просто еще чудом держусь, чтобы не устроить у него на коленях истерику.

Нарисую, куда я денусь. Как будто у меня есть выбор.

В горле пересохло от сумбурных ощущений после произошедшего, и я просто хмуро киваю.

– Что мне нужно сделать? Куда сесть?
– Он отпускает меня, и я поспешно вскакиваю, пытаясь утихомирить дрожь в конечностях. Боги, неужели я на свободе...