Иоанн и Лука переглянулись и побледнели. Одно и то же слово вертелось у них на языке, но они не смели его произнести. И только когда даже Петр, несмотря на все свое самообладание, изменился в лице и распятие задрожало в его руке, графиня, наконец, поняла.

— Во-о-от оно что, святые отцы! — делая шаг назад и склонив голову набок, протяжно сказала она. — Да вы, никак, меня в вампиры записали? Похищаю я, значит, бедненьких девиц и кровь из них пью, да? Надо было мне сразу догадаться.

Ни один из клериков не проронил ни слова.

— Давайте сюда свое распятие! — графиня подошла к Петру и забрала у него из рук серебряный крест. — Что с ним делать надо, чтобы вас разубедить? На шею надеть, или, быть может, проглотить?

— Ничего не надо делать, — хрипло сказал Петр, принимая реликвию. Извините нас, ваше высочество, за дерзкие подозрения, мы лишь старались выполнить свою работу до конца.

— Да ладно уж… Но не желаете ли вы для полной очистки совести пройти в Северное крыло замка и убедиться, что все девушки живы и здоровы?

— Нет, не надо, — отказался смущенный Петр. — Я вам верю. Еще раз прошу прощения. Мы не смеем больше вас беспокоить.

— В таком случае, всего вам хорошего.

— До свидания, ваше высочество.

— Прощайте.

Клерики покидали замок, храня гробовое молчание.

— Мария!

Мария обернулась и увидела Охотника. Он стоял возле густых зарослей терна, подходивших к озеру, из которых, очевидно и вышел. Он выглядел изумленным. Мария удивилась не менее.

— Дядя Михаил! Как вы меня нашли?

Охотник помедлил с ответом.

— Да я и сам не знаю как. Охотился здесь неподалеку, смотрю — идет кто-то. И показалось мне, будто знакомый. Пригляделся — а это ты. Как ты здесь очутилась? Дома уж не знают, жива ли ты, считают, что тебя упыри похитили.

Мария улыбнулась.

— Да что вы, какие упыри! Забрал нас графский воевода, когда мы с Мартой по саду шли. А разве он не успел родных предупредить?

— В том-то и дело, что нет! Мы с ног сбились, тебя разыскивая… Так ты теперь в замке живешь?

— Да, всех девушек госпожа графиня срочно собирает, потому как пришли грамоты с запросами от вельмож, которым фрейлины требуются.

Охотник с сомнением покрутил головой.

— Так-так… Вот, значит, оно что… Угу…

Он был в растерянности.

— А ты уверена, что все в порядке? Не было ли, случайно, каких-нибудь странностей, чего-нибудь подозрительного?

— Какие же могут быть странности? — с недоумением спросила Мария.

— Ну я не знаю… — нерешительно сказал Охотник. — Болезней неожиданных, например…

— Нет, слава богу, никто будто бы не хворал. А почему вы спрашиваете?

— Почему спрашиваю? Да так, мало ли что… Я все еще не могу поверить, что ты нашлась. Не думал уже и встретить тебя когда-нибудь.

— Да не беспокойтесь, все со мной хорошо. Вы если будете еще в наших краях, скажите матери, что я, мол, жива-здорова и передаю ей поклон. И скажите, чтоб они там за меня не волновались.

— Обязательно скажу, — пообещал Охотник. — А где ты служить будешь?

Мария пожала плечами.

— Пока не знаю. Завтра расскажут, когда всех свезут.

— А сейчас вы чем занимаетесь?

— А ничем. Я вот, например, решила к озеру прогуляться, Марта в замке осталась, другие девушки тоже. В основном бездельничают да будущие хлопоты обсуждают.

Мария, прищурившись, обеспокоено посмотрела на краснеющее пламя заката.

— Ой, мне уже надо возвращаться в замок, а то ворота закроют. До свидания, дядя Михаил, передавайте всем поклон, а я побежала…

— Постой! — встрепенулся Охотник. — Я хочу тебе что-то сказать. Что-то важное.

Мария остановилась.

Но Охотник молчал. Он чувствовал, как сердце сжимает необъяснимая тревога, он ощущал внутри себя странное беспокойство. Предчувствие. Инстинкт. Он чувствовал что-то такое, чего не мог объяснить. Ему не хватало слов. Это было как музыка, которую нельзя передать словами. Какой-то едва уловимый, щекочущий нервы страх. Или боль. Ему казалось, что если сейчас Мария уйдет, он уже никогда ее не увидит. Никогда.