Мой братец… Тот самый Александр Норов, что уже успел опозорить и имя, и фамилию, которые я так стараюсь возвеличить, исчез той ночью, когда и произошло покушение на меня.

Странное покушение, какое-то незавершённое. Ну ладно, закрыли юшку в печной трубе. Это давало немало угарного газа. И если бы в моём доме не было дежурной смены, то и такой план был бы вполне себе реализуемым. Как показали события, нахватался-то я угарного газа и вправду немало. И ещё бы минуты три-четыре — и даже мокрая повязка на лицо не спасла бы.

Но… Вот это очень важно… Возле дома нашли бочонок со смесью смолы и масла. Если бы этой горючей жидкостью плеснули на сам дом, то случился бы еще и серьёзный пожар. И мои шансы выжить уменьшились бы как минимум вдвое. А уж то, что я бы потерял все свои записи и наработки — тут к бабке не ходи!

Вот Данилов и Кашин, а также и подпоручик Смолин и организовали преследование беглеца-братца. Ведь, по логике вещей, кто убегает — тот чаще всего и виноват. А у кузена было немало причин пойти на столь гнусный поступок. Ведь его долги никто не отменял. Они отправились в стороны трех дорог, которыми мог бы убегать Норов. Хотя братца я бы назвал не Норовым, а Воровым. Вороватый он.

А если дело в долгах… То, значит, есть тот, кто пообещал эти долги за подлое дело оплатить. А кто в этих местах один из самых богатых людей? А кто в этих местах уже пробовал меня убить? Кому я, как кость в горле стал?

— Татищев, сука! — пришёл я к однозначному выводу, кто виноват.

Теперь оставался вопрос: что делать?

— Убью гада! — тихо прошептал я, чтобы не слышал более никто, и вышел из комнаты, что временно стала моей спальней, ну, или лечебной палатой.

— Вы? Поздорову ли, Александр Лукич? — с удивлением спросил Кириллов.

Я вошел в свой же кабинет. Тут сидели трое: Кириллов, Саватеев, Подобайлов. Возле кабинета ждал еще Богдан Григорьевич Анненков, становившийся своего рода Санчо Панса при Доне Кихоте — Кириллове. Да, ехать мне никуда не пришлось, все уже собрались здесь.

Я осмотрелся. Вокруг не было и следа от пожара. А вот запах гари еще не выветрился, и мне стало плохо, пришлось сдерживать рвотные позывы.

— Не желаете ли, господа, переместиться в иную комнату? — спросил Саватеев, поняв, что мне не так уж и улыбается находиться в этом помещении.

Через несколько минут мы уже были в той комнате, где я приходил в себя — подальше от угара.

— Хочу заявить, господин… — Иван Кириллович Кириллов заговорщицки посмотрел на Саватеева, а после и на Подобайлова.

Странно было видеть такое единение между этими людьми. Я даже не мог объяснить веселье, которое явно сдерживали собравшиеся, вроде бы как, по не такому и радостному поводу люди.

Что их так радует и объединяет?

— Я рад, секунд-майор, что вас видят в Петербурге. Смею заявить, что по заслугам вашим видят, — сказал Кириллов и подал мне свою обветренную руку для пожатия.

Механически ответив на рукопожатие, я внутренне и сам обрадовался, старался сдерживаться, чтобы не проявить слишком много эмоций. Я секунд-майор? А кто сработал? Елизавета как-то пропихнула? Пропихивать она мастачка. Или Бирон? Пока это не так уж и важно.

Что говорить… Приятно, и даже очень получить новый чин. Я вообще считаю, что это миф, что люди взрослеют. Нет, они просто с каждым годом всё больше натренировываются сдерживать свои чувства и эмоции. Но как ребенку радостно получить новую игрушку, да еще и такую, которой нет у других — так и мне новый чин.

Секунд-майор в гвардии — это шестой чин по Табели о рангах. И уже очень даже весомая заявка для того, чтобы вырасти от пешки на шахматной доске в более значимую фигуру.

— Вы словно и не рады! — усмехнулся Кириллов, который был еще тем карьеристом.

По его мнению и раковые опухоли должны рассасываться с каждым новым повышением, так он относился к карьере.

— Прошу простить меня, господа. Сие назначение весьма лестно для меня. Но момент нынче не праздничный, ведь, сами понимаете, вопрос не снят… — я оглядел собравшихся. — Кто же это сделал? И почему меня не убили?

Господа, видимо, ожидали, что я сейчас же прикажу распаковать «неприкосновенный запас венгерского вина», о котором шептались все. Повод же железобетонный. А я вот такой…

Ещё раз оглядев их лица, я всё-таки чуть мягче добавил:

— Мы обязательно отпразднуем мое повышение. Но… Любое преступление раскрывается лучше и вернее всего в первый день после его совершения. Ну а с каждым другим днем вероятность узнать имя преступника тает, как в оттепель снег. Посему…

Я устроил мозговой штурм. Мы выдвигали версии. И как бы ни пытался я уводить рассуждение в сторону, все равно виновником случившегося покушения выходил мой двоюродный брат Александр Матвеевич Норов. А вот имя заказчика все старались не произносить.