А потом, когда дело было почти что сделано, последовал побег Александра Матвеевича. Недалеко пришлось бежать. Буквально в двадцати верстах, скрытая от глаз пролеском и ручьями, у Потапова уже была приготовлена землянка.

И вот они здесь, в полуземлянке, пусть и в достаточно широкой, но явно некомфортной, жили второй день. Потапов резонно посчитал, что вслед за Александром Матвеевичем Норовым будет отправлена погоня. Скрыться в степи от гвардейских всадников было бы проблематично, если не сказать — самоубийственно. Да и нужно ли это делать?

Ведь можно иначе. Вот так дня три пересидеть, а потом спокойно пойти туда, куда нужно. Но, что ещё важнее — выйти из заимки тем количеством людей, которое ранее предполагалось Потаповым. А именно… Только ему одному.

— Хе! — в тусклом свете щадящей лучины сверкнуло лезвие ножа.

Норов уже чего-то подобного ожидал, однако всё равно среагировал поздно, и лезвие массивного ножа, способного пробить и медвежью шкуру, полоснуло авантюриста и геолога по груди.

Александр Матвеевич завалился на спину, но не от того, что был смертельно ранен — таким образом он смог увернуться от следующего взмаха ножа Потапова. А потом Норов сгреб в кулак землю и швырнул её в глаза Прохора Потапова.

Тот не ожидал подобного хода от авантюриста. Потапов и вовсе не думал, что Норов будет оказывать хотя бы какое-то сопротивление. Агент Татищева явно недооценил живучесть и решительность Александра Матвеевича. А Норов, не теряя момента, максимально использовал замешательство своего противника.

Он навалился на Потапова и душил его. Норов рычал, как тот зверь, не обратил внимания и на то, что нож человека Татищева полоснул и по бедру Александра. Душил… Лишал жизни человека…

У всех трудящихся два выходных в неделю. Мы, цари, работаем без выходных. Ненормированная у нас работа.

Из кинофильма «Иван Васильевич меняеет профессию»

Франция. Версаль

25 октября 1734 года

С Версалем не мог сравниться ни один из европейских дворцово-парковых комплексов в Европе. Это огромные пространства, люди, снующие туда-сюда, порой только в надежде увидеть короля или кого-то из его свиты. Это томные вздохи дам, которых осыпают поцелуями в многочисленных укромных местечках сада.

И даже сейчас, когда почти ничего зеленого в парке не осталось, когда становится все холоднее и холоднее, охи и вздохи то и дело доносились из разных кустарников. Не отморозили бы чего француженки-дворянки, как и любвеобильные французы!

Впрочем, об этом заботились в последнюю очередь. Ведь Версаль — это территория любви. А любовь — она, как это считается здесь и сейчас, не может быть под запретом. Это то место, где пустил свои корни галантный век. И откуда произрастает это зловонное древо безнравственности, прикрытое высокопарными словами и лозунгами.

Здесь еще нет Оленего парка, в том смысле, как он станет нарицательным. Нет молодых девочек, целью которых будет хотя бы разок возлечь с королем, для чего их и будут воспитывать. Но дух Оленьего парка уже витает в воздухе.

Версаль — это сплошные развлечения. И разве же можно тут решать государственные вопросы? А как без этого? Ведь Людовик XV именно эту резиденцию выдрал для своего проживания. И другого места принятия решений быть не может.

Тут уже рядом образовался городок, численностью в средневековый Париж, и как бы не больше. Все рядом, все люди, принимающие решения, или исполняющие волю государя поблизости. Но волю ли Людовика выполняют чиновники? Это так же не праздный вопрос.

Кардинал Андре Эркюль де Флери — этот волк в овечьей шкуре, этот зверь с лицом милого старика — смотрел на короля Франции с осуждением. Людовик XV не являл собой образец мудрого и рачительного монарха, который всемерно печётся о славе своего государства.

Хотя, как считал Флери, этот король ничем не хуже предыдущего. Наверняка не будет лучше-хуже следующего. Они все одинаково негосударственные правители, а лишь символы Франции. И это не проблема. Ведь, по мнению кардинала, короля делает свита.

И Флери в этой свите — первый. Кардинал был уверен, что он — такая фигура, которая должна по своему значению сравниваться только лишь с кардиналом Ришелье. Жило в душе у Андре Эркюля некоторое соперничество с образом Ришелье, который самим своим фактом возвышения мотивировал Флери к действиям. Вельможа считал, что у каждого французского правителя теперь должен быть свой «Решелье-Флери». Чтобы его величество не сильно утруждался мыслями о государственных делах.

Но бывают такие моменты, когда даже опасно самостоятельно принимать решения, иначе окажешься в виноватых и очень быстро слетишь с политического Олимпа. Сейчас происходили столь судьбоносные события, когда важно заручиться хотя бы вынужденным согласием короля. Нужно немного негатива за возможные неудачи скинуть на монарха. Что может навредить королю? Он незыблем? Он от Бога! Его образ выдержит и не такое!