— Иван Палыч, сюда! Сюда!

Собрав последние силы, доктор рванулся к выходу, толкнул священника вперёд, вывалившись следом. Холодный воздух ударил в лицо. Тут же окатили водой. Доктор закашлялся.

Толпа загудела, бабы кинулись к отцу Николаю, что лежал, сжимая икону. Штольц, бросив багор, подскочил к доктору.

— Жив, Палыч? — хрипло спросил он, хлопая доктора по плечу.

— Живой.

— Чёрт, да ты герой!

— Что там со священником? — спросил Иван Палыч, немного придя в себя. Глаза слезились, руки дрожали.

— Тоже жив, — кивнул Штольц. — Молится.

— Мне нужно осмотреть его.

— Вот что значит доктор! — улыбнулся ротмистр. — Сам едва не погиб, а других проверяет — все ли в порядке!

Иван Палыч подошел к священнику. Тот, закончив молиться, сидел прямо на земле, потирая голову, на которой еще дымились подпаленные волосы.

— Фотоаппарат… — пробормотал отец Николай. — Не уберег. Ведь вы же хотели…

— Вы не виноваты, — тихо сказал доктор, вытирая лицо снегом. — Живы — и то хорошо. Расскажите лучше, что случилось? От свечей пошло пламя?

— Не от свечей, — понизив голос, ответил священник. — Подожгли!

Пепел оседал на снег, смешиваясь с грязью. Дым всё ещё стелился над площадью, заволакивая Зарное. Полыхавший купол рухнул, и теперь лишь тлеющие брёвна, как кости, торчали вверх.

Пожар потушили, собрались возле дороги. Толпа крестьян, притихшая, жалась друг к другу, молча смотря на сгоревшую черную церковь. На батюшку же глядели украдкой, опасливо, а то и вовсе не смотрели, словно боясь гнева высших сил.

— Кто поджёг, батюшка? — тихо спросил доктор.

Священник покачал головой.

— Не знаю, Иван Палыч… В дверь заколотили, как обезумевшие. Я подошел, слышу мужики пьяные. Ор стоит. Ничего не понимаю. Потом керосином запахло. Потом пыхнуло все. За минуту все огнем! Деревянная ведь церквушка, как спичка! Я кинулся иконы спасать, а оно вокруг все как давай гореть! Потом ты пришел…

Священник задумался.

— Хотя, постой. У поджигателя палец должен быть ушиблен хорошо. Этот бандит ведь руку засунул в засов, дверь когда хотел открыть, а я ему по руке подсвечником и съездил. Да по левому пальцу заехал хорошо, до крови. Ободрал знатно, ироду! Вот ведь что с церковью сделал!

Отец Николай бесшумно заплакал, сотрясая плечами.

Доктор не стал докучать ему в его горе и отошел в сторону. Увидел в толпе знакомое лицо.

— Фома Егорыч! — позвал он мельника.

Из толпы, робко, как мышь, протиснулся мужичок.

— Иван Палыч, здоров будь! — сказал он, протягивая руку. — Видал, что творится? Ужас!

— Видал, — кивнул доктор. И приглядевшись к совиным круглым глазам мельника, тихо спросил: — А ты чего видал?

— Да разного, — так же тихо ответил мельник, воровато оглядываясь, будто ожидая, что-то кинется из тьмы.

— Говори, Фома Егорыч, — доктор понял, что мельник кое-что видел. Приметливый старичок, многое подмечает. — Что знаешь?

Тот нервно сглотнул, потирая руки.

— Так ведь в трактире сегодня с самого утра Митрия поминали, что при стрельбе погиб. Мужики собрались. Сильвестр самогонку выставил, да щедро так, два ведра. Напились — страх, до чёртиков. Дык оно и понятно — дармовое все. А потом ссора пошла. Одни, значит, говорят: «Митрий — варнак, дурак, сам на пулю напросился, полиция по праву его пристрелила». Другие — в крик: «Да его полицаи зря грохнули! Человек был, а не зверь! А с ним вот как!» Слово за слово — и давай меситься! Кулаками, бутылками, табуреты в щепки. Тех, первых, что за полицаев, оттеснили к дверям, а там, у трактира, и вовсе колотить начали.

— Интересно… — протянул доктор, вспоминая слова пристава Аркадия Борисовича — тот предупреждал, что может что-то подобное начаться. Как в воду глядел.

— Мужиков подтянулось — человек десять, — продолжил рассказ Фома Егорыч. — Неразбериха, крик, мат. Те, кого били, в сторону леса побежали, где церковь. А за ними — толпа, в злобе. Я сзади шёл, заглянул… видел, как они к церкви ломились. Двери колотили, орали: «Открывай, гады!» Думали, что те туда спрятались. Но батюшка, видать, заперся. А потом… солома у крыльца вспыхнула. Кто-то папироской ткнул, не то случайно, не то со зла. Огонь — враз, как порох. Как поняли, что натворили, — разбежались кто куда. Вот тебе и дела.

Иван Палыч замер, кровь в висках застучала.

«Солома? Папироска? — подумал он. — А запах керосина, который батюшка учуял? Что-то тут нечисто».

— А керосин? — прямо спросил доктор. — Керосин подливали?

— Керосина… не видал, Иван Палыч. Я ведь рядом не стоял — в такой суматохе мне ни к чему, еще ненароком заденут. А я человек старый, мне много не надо — табуреткой дадут по голове и я на тот свет. Это вон об лоб Якима можно поросят забивать, ему ничего не сделается. А я человек маленький.