Крик Гана нарушил задумчивость матери, и она в замешательстве огляделась по сторонам. Если она и заметила Йим или Хонуса, то никак этого не показала.

– Ган, – сказала она плаксивым голосом, – я хочу есть.

Ган собрал миски и подошел к котелку. Деревянной ложкой он выловил по одному корню для каждой миски и налил немного воды для отвара. Он принес на стол миски мамы и свою, оставив Хонуса и Йим на месте. Достав нож, он очистил мамин корень и растолок его ложкой в кашицу. Он поставил перед ней миску и ложку, затем взял свой ужин и начал есть.

Йим подала Хонусу и себе. Корни в мутном отваре были маленькими и частично сгнившими. Она положила перед Хонусом самый большой и села на край скамьи, чтобы поесть. Не успела она это сделать, как Хонус бесшумно поменял их миски местами.

– Спасибо, мастер, – сказала Йим. Хонус ничего не ответил.

Скудную трапезу съели в тишине. Слышно было только чавканье мамы и шум дождя. Йим была так голодна, что съела корень без кожуры и выпила весь крутой отвар. Пока она ела, огонь угас до угольков, и в комнате стало еще темнее. Когда еда была съедена, Ган поднялся.

– В комнате, ближайшей к наружной двери, есть немного сена, – сказал он. Он подошел к стене и перетащил два больших мешка, служивших постелями, поближе к угасающим углям. Мам, ковыляя, подошла к одному из них и легла. Ган отнес кувшин с элем и миску на другой мешок и сел на него.

– Мы найдем дорогу, – вежливо сказал Хонус. Он поднялся и вышел из комнаты. Йим последовала за ним. Она медленно шла по темным покоям. Наступив в лужу, она остановилась, чтобы омыть грязные ноги в мелкой воде. Когда она вошла в самую дальнюю камеру, Хонус уже завернулся в плащ и лежал на сене, сваленном у стены. Йим едва могла различить его темную фигуру в тусклом свете. Он не предложил ей лечь рядом с ним, и хотя Йим хотелось бы тепла, она с облегчением поняла, что он этого не сделал. Йим нащупала сухое место на заплесневелом сене и завернулась в плащ. Она была измучена и хотела бы уснуть, но не могла. Вместо этого она размышляла, что делать.

Не будь глупой, говорила себе Йим, вспоминая все предостережения своей опекунши. Однако Мудрая женщина была далеко, и Йим не могла выкинуть мать из головы. Горе и безумие старухи терзали ее сердце. В мыслях Йим видела, как мать плачет над убитым ребенком, и этот образ подавлял осторожность. Йим отказалась от благоразумия. Принужденная действовать, она прислушалась к дыханию Хонуса в поисках признаков того, что он спит.

Йим долго ждала, прежде чем подняться с сена. К тому времени дождь прекратился, и луна светилась за тонкими облаками. С опаской она направилась в комнату, где спали Мам и Ган. Лунный свет, проникающий через высокие окна, показал, что они лежат на своих мешках возле пепла угасшего костра. Ган шумно храпел, в его руке все еще была чаша с элем. Йим опустилась на колени на каменный пол в нескольких футах от Мам, затем села на пятки и сложила руки на коленях.

Устремив взгляд прямо перед собой, Йим глубоко вздохнула и начала медитацию, которой научилась еще в детстве. По мере того как мир покидал ее сознание, окружающее, казалось, исчезало, а невидимое становилось явным. Не отрывая глаз, Йим смотрела по сторонам, пока не заметила парообразную форму. Без слов она поманила ее.

Йим осталась неподвижной, и некоторое время единственным движением в комнате было ворочание спящей матери. Затем лунный свет дрогнул, словно по небу пронеслись облака. По полу начали перемещаться парообразные пятна теней. Они становились все темнее, пока не стали абсолютно черными. Комната стала ледяной, и когда Йим сидела в полной неподвижности, ее дыхание вырывалось наружу в виде туманной дымки. Чернота собралась перед ней, образовав бассейн. Поверхность бассейна начала подниматься вверх, словно человек, поднимающийся под бархатной тканью.

На камнях комнаты образовался иней, а по лбу Йим стекал пот. Чернота перестала подниматься, и в ней появилось бледное свечение. В нем можно было различить полупрозрачную фигуру ребенка, освещенную каким-то невидимым источником света. Темнота рассеялась, оставив девочку стоять перед Йимом. Она была без одежды, как и все духи мертвых.

– Мириен? – прошептала Йим.

Губы ребенка зашевелились, произнося слова, которые могла слышать только Йим. Йим поднялась на колени и протянула руки, чтобы обнять призрака. Ребенок шагнул вперед, и, когда руки Йим обхватили его, он растворился. Йим начала дрожать, оглядывая комнату. Все вокруг колебалось, было то одним, то другим. Ган был то пьяным мужчиной, то крошечным мальчиком. Грязный беспорядок то появлялся, то исчезал. Белые волосы мамы почернели, а морщинистая кожа стала гладкой. В конце концов зрение Йим восстановилось, и она увидела все через давно умершие глаза.

Она протянула руку и осторожно коснулась щеки спящей перед ней молодой женщины. Женщина зашевелилась.

– Мамочка, – сказала Йим детским голосом, который не был ее собственным.

Глаза женщины открылись, а затем расширились, когда она увидела в Йим дух своей дочери.

– Мириен, – сказала она, – я думала, ты...

– Теперь я в объятиях богини.

Лицо женщины сморщилось под тяжестью ее горя, и Йим прижалась к ней. Она обняла мать и позволила ей выплакаться. Когда рыдания стихли, Йим снова заговорила.

– Велика была моя печаль, но теперь велика моя радость. Ты должна верить в это, мамочка.

– Мириен... Мириен, как же я по тебе скучаю!

– Я знаю, я знаю, – сказала Йим.

– Много ли ты страдала?

– Моя жизнь кажется лишь сном, в котором печальные моменты быстро заканчиваются. Подумай об этом – мы будем вместе и будем счастливы.

– Я хочу умереть, – всхлипывала мать. – Умереть и быть с тобой.

– Только ты можешь позаботиться о младшем брате, – сказала Йим. – Он такой грустный и злой. Пожалуйста, помоги ему. Сделай это для меня.