– Ты, поди, не господину, а себе на опохмелку набираешь, холоп. Может, таким как ты голодранцам и нечем будет с утра горло смочить, но красть королевского вина я не позволю!
– возмущённо прорычал рыцарь, взмахнув сжимающей кубок правой рукой.
– А ну выливай обратно всё то, что ты себе в бурдюк нацедил! Господин твой, поди, и так найдёт, чем похмелиться, а ты, пёс, знай своё место. Не для тебя король выставил угощение, а для благородных господ. А ты, получается, воруешь у них?

– Да это он не себе, господину… - продолжал, размахивая руками Лаэр.

– Что же, твой господин, собака, велел черпать тебе вино бурдюком? Черпай кубком как все. Можешь пить — пей. Не можешь, оставь, другим, кто ещё может. Ишь, какие пройдохи! Все с кубками, а они — с бурдюком к бочке встали. Ну-ка выливай всё, что набрал, обратно, подлец!

Ги тут же, не споря, принялся выливать содержимое бурдюка в полную меньше чем на треть бочку.

– Вот! Так! Всё выливай, до капельки. А теперь пошёл вон! Коли хочешь вина, приходи к бочке с кубком. Тогда тебе никто и слова не скажет. Хочешь, господину своему неси, хочешь сам пей, коли господин позволяет тебе напиваться… - разглагольствовал самодеятельный блюститель порядка, продолжая размахивать сжимающей кубок рукой.

Ги и Лаэр, виновато кланяясь, попятились и скрылись в темноте. Другие заметившие инцидент зрители довольно закивали. Многие из них потянулись к бочонку со своими кубками.

Жан ещё некоторое время стоял невдалеке, сжимая в руках пустой кубок и наблюдая, не заметит ли кто, что альдонское в бочке стало существенно крепче. Кажется, не заметили.

«Неужели получилось? А я уж думал всё — пропали наши головы!»

– Ну Нильфи, куда ты снова? Пойдём уже спать. Завтра бои, а ты, вон, еле идёшь… А ещё говорил мне…

– Цыц, мелкота!
– отрезал Арнильф, встрепенувшись и по-орлиному оглядев продолжающийся тут и там кутёж самых стойких. Однако потом он вздохнул, досадливо тряхнул головой продолжил движение прочь от королевского стола, опираясь одной рукой на Арнольфа, а другой на своего слугу, который всё это время прислуживал братьям за столом.

«Пора и мне баиньки. Постараюсь-ка я тоже идти пошатываясь и запинаясь, чтобы никто не подумал, что я в этот вечер пил только воду».

Вспышка. Треск, дым. Что-то горит прямо на животе, а Санёк даже рукой пошевелить не может, чтобы скинуть с себя, потушить… Вода сверху. Дождь? Настоящий ливень. Мокрый насквозь он лежит пластом и не может пошевелиться, не говоря уж про то, чтобы встать. Струи дождя текут по лицу, рукам, по промокшей одежде, по всему насквозь уже мокрому телу. Одежда больше не горит, но что-то всё-таки жжет в верхней части живота. Ни встать, ни голову поднять никак не получается, словно это не родное тело, а какой-то бессмысленный, чужой и мёртвый мешок с костями… Неужели парализовало?!

Глаза всё-таки получается закрыть. С огромным усилием, словно он не веки смыкал, а толкал штангу. С усилием моргнул. Ещё раз… Во-от. Теперь получается моргать почти не напрягаясь. Хорошо. В распахнутые глаза больше не бьют тяжёлые капли дождя.

Почему он вообще валяется под дождём? Как тут оказался? Он же был у себя дома! Ну, розетка заискрила. Взял отвёртку, полез смотреть, что там. Рубильник в электрощитке, само собой, выключил… Но если Санёк его вырубил, то отчего из розетки так садануло током? Может, он какой-то не тот рычажок вниз опустил?.. Какая теперь разница? Теперь главное понять, где он находится и почему не может пошевелиться? Позвать бы на помощь, но губы толком не слушаются. Не то что закричать — даже шепотом что-то сказать не выходит.

А вот и солнышко! Ливень кончился. Где-то рядом птички чирикают… Шаги. Голоса:

– Эй, люди… Помогите… - Нет, не получается крикнуть. Только слабое сипение выходит из глотки.

Что это за оборванцы? На каком языке они говорят? Подняли. Волокут куда-то. Болтают на своем странном наречии не только между собой, но и обращаясь к нему. Он, типа, должен их понимать? А он ни черта не понимает. Это какие-то местные бомжи, или… Нет, в такой рванине даже бомжи нынче не ходят.

Что эта старуха так к Саньку прицепилась? Влюбилась что ли? За руку держит. Лопочет что-то ласковое. Внесли его в мазанку и положили прямо на земляной пол. Нет, всё-таки на что-то мягкое, но лежащее прямо на земле… Ну не может быть! Это же бред бредовый!.. Но почему тогда они все босые и такие чумазые? Словно Санёк вдруг опять на какой-то тру-реконский фестиваль попал, в лагерь, где загнавшиеся по полному отыгрышу и антуражу фанаты реконструируют бедняков из древней... Галлии? Болгарии?

Через голову стянули с него рубаху — оказалось, что это такая же серая холщовая туника, какие и на всех остальных. Только с прожженной по центру дырой. Старуха мажет Саньку ожог на животе чем-то вонючим, и всё бормочет, бормочет на странном своём языке. И улыбается. А у самой зубы во рту гнилые. Улыбается, и плачет при этом. Гладит его, обнимает, словно он ей не хрен с горы, а сын родной… А этот мужик что на него так уставился? Суёт Саньку ко рту кружку с чем-то тёплым. Санёк глотает. Сок? Вино?.. Ну, если вино, то совсем не крепкое. А из-за плеча старика малолетние девчонки пялятся испуганно… Девчонки тоже в дерюгах. Ни молний, ни пуговиц на одежде, даже у самой младшей… Отчего эти идиоты до сих пор скорую Саньку не вызвали?! Его ведь, кажется, парализовало! А если он сейчас сдохнет тут, у них на руках?.. Может, не тут никакой «скорой»? Может, это и в самом деле какая-то древняя древность?.. Но это невозможно. Так только в плохих фентезюшках бывает! А в жизни… Наверное, он просто бредит. Температура? Белая горячка? Ездил же на реконский фестиваль на днях. От души выпил там со старыми корешами. Молодёжи прочёл пару лекций про историю и про свои прежние подвиги. Даже мечом помахал немного, вспомнив молодость. Какую-то инфекцию там, наверное, подцепил, или палёным пойлом отравился. А теперь, после этих впечатлений, под температурой грезится всякое… Ничего. Скоро это пройдёт. Надо полежать, отдохнуть, хорошенько выспаться, и всё наладится. Санёк зажмурил глаза и постарался забылся сном. Снаружи, за стенами душной мазанки, в которую его притащили, гремел гром и, кажется, снова лил дождь.