Блондинки заканчивают красить губы и уходят, а я сую ладони под струю воды и где-то минуту разглядываю, как от сильного напора по коже бегут реки пузырьков.

Немного успокаиваюсь.

Хочется ополоснуть лицо, избавиться от ощущения дурацкого румянца.

Но кто его знает, не столкнемся ли мы с Авдеевым еще раз. До конца рабочего дня еще три часа. Хотя, конечно, это все та же микроскопическая вероятность.

Смотрю на себя в зеркало и мне совсем не нравится слишком очевидное сучье отражение в нем.

Злит.

Просто адски печет внутри от осознания, что даже не посмотрел.

Да вокруг меня мужика табунами ходят!

У меня в анамнезе два отшитых футболиста с мировыми именами и целый, мать его, голливудский актер! У меня такие «песочные часы», что часть моих приятельниц так и остались при мнении, что я либо удаляла ребра, либо делала глютеопластику. А еще у меня красивая, полная грудь!

Да, у меня хорошая генетика. Как сказала одна моя подруга: «Кто-то из твоих предков явно нагрешил с бразильянкой». Но я и в зале пашу как проклятая!

А Его Грёбаное Величество на меня даже_не_посмотрел.

Я его ненавижу.

Еще больше, чем «до».

Но успокаиваю себя тем, что это был просто фальстарт.

Ничего, так бывает. Особенно, если до этого все шло гладко. Я же за эти два года почти ни разу не споткнулась, нигде не накосячила, не привлекла к себе ненужного внимания, а исключительно только нужное и правильное.

Но теперь я четко понимаю одно — вот так просто я ни черта не высижу.

Нужно брать ситуацию в свои руки.

А для этого мне нужна моя холодная трезвая голова.

Никаких больше мокрых трусов, Крис. Он ебёт твою мачеху — эту «святую женщину». Вспоминай об этом раз в час, чтобы в следующий раз мысль пришла до того, как гормоналке захочется попробовать как оно — когда тебя трахает такой мужик.

Я выдыхаю, сбрасываю с себя остатки наваждения и возвращаюсь в свой рабочий сектор.

До вечера, ожидаемо, мы не пересекаемся.

Не знаю, что происходит на этом совещании, но длится оно почти три часа и Лазарева с него возвращается в состоянии «хаоса». Носится между столами, буквально всюду сует свой нос, потом срывается на меня, припоминая, конечно, ту папку. Я просто мысленно затыкаю уши и смотрю на нее как на болванчика. Что, Ольга Павловна, вы работу просрали, а крайние теперь все?

Но, внезапно, ее истерика наталкивает меня на рациональную мысль. Которая быстро разрастается до размеров плана. Плана, которым я точно убью одного зайца, а если повезет и сойдутся звезды — возможно, двух.

Из офиса выхожу примерно в то же время, что и все.

Домой не иду — сворачиваю в маленький ресторанчик в двух кварталах отсюда. Цены тут совершенно адекватные, народа на удивление не много, а еда — вкусная. У меня дома в холодильнике только яйца, индюшиная ветчина и гренки — мой максимум по готовке, зато яичницу со всем этим богатством я научилась готовить, пожалуй, не хуже Гордона Рамзи.

Пока жду заказ, фиксирую время на выведенным на второй экран виджете с часами — сейчас в Нью-Йорке почти полдень. Захожу в нашу с Дэном переписку, пишу ему обычную глупость, с которой всегда начинаю разговор и прикрепляю фото в тему, на работе, как будто занята какими-то важными бумагами. Дату своего официального «возвращения» я пока не придумала, но пора закидывать удочки, что начала раздумывать на эту тему.

Дэн: Я уже начал волноваться — ты в последнее время так редко пишешь…

Я: Просто работы много.

Я: Иногда даже слишком. Держусь исключительно на желании строить карьеру, и чтобы не слить все, ради чего ты так старался.

Передо мной возникает поднос, и официант расставляет на стол тарелки — «Цезарь», обильно посыпанный микрозеленью гороха и кинзы, филе-миньон идеальной средней прожарки и корзинку с ломтиками теплого хрустящего злакового хлеба. Я голодная как зверь, сразу набрасываюсь на все.

Знакомство с Дэном я планировала так же, как сейчас планирую «знакомство» с Авдеевым. Это даже смешно, но после того, как Вика выгнала меня из дома, в моей жизни не осталось места ничему спонтанному — чтобы выжить, приходилось пускать в дело каждую минуту. Первые несколько месяцев я даже спала максимум по два-три часа. Сейчас кажется, что тогда я выжила только потому, что все это время отец присматривал за мной с неба. А еще — ужасно стыдился всех тех вещей, которые приходилось делать его дочери ради выживания. Отсюда, с расстояния в два с половиной года, некоторые ситуации, которые я тогда переступила и пошла, теперь кажутся настоящим сюжетом в духе триллеров Скорсезе.