Огромные панорамные окна внезапно засветились. На стекле, словно на гигантском экране, появилось изображение. Солнечное, тёплое. Мужчина с добрыми глазами — Адам Харгрив. Рядом с ним красивая женщина с копной рыжих волос. А между ними стоял маленький мальчик, сжимавший в руках игрушечный кораблик. Жизнь, которую разрушил этот остров.

Торн замер. Его перформанс. Его кровавая симфония. Всё это оказалось лишь эхом. Уродливой пародией на чужую семейную драму. Он не был первым. Он был плагиатором.

— Выключи это! — прошипел он, обращаясь к потолку. — ВЫКЛЮЧИ!

Но система его больше не слушалась. Счастливая, мёртвая семья продолжала молча смотреть на него со всех стен, обесценивая его боль, его замысел, его финал.

Элара не смотрела на Торна. Она смотрела на его отражение, дрожащее на стеклянной стене. Она видела не монстра, не судью. Она видела сломленного, жалкого, одержимого своей болью человека. И в этот момент она испытала нечто страшнее страха. Понимание.

Вся шелуха, которой она годами заклеивала гниющую рану, отвалилась одним пластом. Осталась только одна мысль. Ледяная. Ясная.

Он такой же, как я.

Эта мысль не принесла облегчения. Она обожгла, как клеймо. Он пытался искупить свой провал в роли отца, создав идеальный сюжет. Она пыталась искупить свой провал в роли матери, создав идеальный образ.

Её страх, её многолетняя вина вдруг нашла выход. Она не испарилась. Она превратилась из яда в сталь. Страх и вина перестали быть её тюремщиками. Они стали её оружием.

Она выпрямила спину. Дыхание стало ровным и глубоким. Холод в её груди превратился из панического комка в твёрдый, тяжёлый шар.

Её взгляд скользнул по столу. Среди осколков стояла последняя статуэтка. Её. Выточенная из цельного куска чёрного, полированного обсидиана. Безликая, гладкая, она поглощала синий свет. Сгусток тьмы. Элара почувствовала его вес в своей ладони, даже не касаясь его.

Она перестала быть персонажем. Она стала автором. И ей не нравился этот финал.

Ярость Торна выжгла в нём остатки разума. Его искусство провалилось. Его философия была осмеяна призраками. Осталась только грубая, неприкрытая сила.

— Финал! — взвизгнул он, и этот крик был не криком судьи, а визгом капризного ребёнка, у которого отняли игрушку. — Финал должен быть!

Он рванулся к ней. В его руке блеснул нож. Движения были быстрыми, но неуклюжими.

Элара не отшатнулась. Не закричала. Не закрыла глаза.

В тот момент, когда Торн замахнулся, она сделала короткий шаг вперёд, в мёртвую зону его удара. Её рука метнулась к столу. Пальцы сомкнулись на холодном, тяжёлом обсидиане. Статуэтка идеально легла в ладонь. Весомая. Реальная.

Она ударила.

Её движение было лишено паники. Экономичное, точное, как выверенный алгоритм. Она ударила его по руке, державшей нож.

Сухой треск. Нож со звоном отлетел на пол.

Торн взвыл от боли, схватившись за раздробленное запястье. Он ошарашенно посмотрел на Элару, не веря своим глазам. Этого не было в сценарии. Жертва не должна была давать сдачи.

Он сделал шаг назад, споткнулся о тело Каэла и начал падать. Элара сделала ещё один шаг вперёд.

Она подняла статуэтку и нанесла второй удар. На этот раз — в висок.

Звук был негромким. Глухим. Влажным. Ужасный, интимный звук, которому не было места в этом стерильном мире стекла и стали.

Торн рухнул на колени. Из его рта вырвался не крик, а удивлённый, булькающий вздох. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на Элару без ненависти. Только с бесконечным, детским недоумением. Он завалился на бок и замер.

Всё.

Элара стояла над двумя телами. В её руке, опущенной вдоль бедра, была зажата тяжёлая, испачканная чем-то тёмным и липким статуэтка из чёрного обсидиана. На гигантских экранах, заливавших комнату призрачным светом, счастливая мёртвая семья всё так же продолжала беззвучно смеяться.

И наступила тишина.

Та самая, идеальная, которую он так хотел. Абсолютная.

Она осталась одна.

Её дыхание было ровным.

Занавес.

Рассвет над «Прометеем» вскрыл небо кровавой полосой. Оранжевый свет ударил по стеклу особняка, по ржавым скелетам павильонов. Серая вода билась о скалы.

Тишина была абсолютной. Ни ветра, ни крика чаек, ни гула станции. Остров замер.