С этими словами я вышел и закрыл за собой дверь, не дожидаясь ответа.

Выскочив из дома, я почти бегом направился к метро. Летел по улицам, лавируя между прохожими и каретами, мысленно проклиная свою новую гостью, которая отняла у меня драгоценное утреннее время. Времени оставалось впритык — планёрка начиналась через двадцать минут.

По привычке, спускаясь на эскалаторе, я проверил — нет ли «хвоста».

Пусто.

Никаких серых плащей, никаких «случайных» попутчиков, читающих одну и ту же страницу газеты.

Два дня подряд Морозов снимает слежку. Почему? Он решил, что я не опасен? Бросил эту затею?

Маловероятно.

Люди вроде него не бросают начатое. Значит, он точно сменил тактику. И это мне совсем не нравится. Открытый враг предсказуем. Враг, затаившийся в тени — смертельно опасен.

В клинику я влетел за три минуты до начала планёрки. Коридоры терапевтического отделения встретили меня волной неодобрительных взглядов от пробегавших мимо медсестёр. В ординаторской уже все собрались.

— Пирогов! — голос Сомова был холоден как скальпель. — Это уже входит в привычку. Ваше второе опоздание за неделю. Какие будут объяснения на этот раз?

Все взгляды обратились ко мне. Волков ехидно ухмылялся. Глафира Степановна смотрела с презрением.

— Транспортный коллапс, Пётр Александрович, — я выдал первую пришедшую на ум ложь. — На линии метро произошла авария с руническим поездом. Стояли в тоннеле полчаса.

— Удивительно, как эти аварии и коллапсы случаются именно с вами, — Сомов с сомнением покачал головой. — Позже еще разберемся с этим вопросом. А пока — вот, — он протянул мне тонкую историю болезни, — ваш новый пациент. Палата двенадцать. Займитесь им. И постарайтесь больше не опаздывать. Мой лимит доверия не безграничен.

Я молча взял папку.

Отлично. Новый пациент. Новая головная боль. И серьёзный разговор с начальником. День начинается просто прекрасно.

После планёрки я направился в двенадцатую палату.

Новый пациент, которого мне подбросил Сомов, был для меня такой же загадкой, как и для остального отделения. Я взял его историю болезни — тонкую, почти пустую папку. Мужчина, двадцать восемь лет, поступил ночью.

Диагноз: «Лихорадка неясного генеза».

Я вошёл в палату. На койке лежал молодой мужчина, но выглядел он на все сорок. Пергаментная, сухая кожа, нездоровый, лихорадочный румянец на щеках и блуждающий, затуманенный взгляд. Он лежал под одеялом и мелко дрожал, несмотря на тепло в палате. От него исходил слабый, едва уловимый запах пыли и старой, слежавшейся бумаги.

— Как самочувствие? — спросил я, подходя ближе и одновременно активируя некро-зрение.

— Плохо, доктор, — его голос был слабым, а губы потрескались. — Третий день как накатывает — то в жар бросает так, что рубашку выжимать можно, то озноб до костей пробирает. Голова раскалывается, будто её в тиски зажали.

Картина потоков Живы в его теле озадачила.

Я ожидал увидеть чёткую картину — тёмное пятно инфекции, энергетический тромб, блок в каналах. Но вместо этого я увидел… муть.

Вся его аура, вся сеть жизненной силы была словно подёрнута дымкой, как будто смотришь на мир через запотевшее или грязное стекло. Не было конкретных очагов.

Болезнь была везде и нигде одновременно, как туман, пропитавший каждую его клетку, медленно высасывая из него жизнь.

— Что предшествовало приступу? Травмы, отравления, контакт с больными?

— Ничего особенного, — он с трудом сглотнул. — Работаю в городском архиве, бумаги перекладываю. Тихая, спокойная работа.

Архивная пыль? Какая-нибудь редкая форма грибка? Проклятие, наложенное на старый документ? Нет, картина не та. При проклятии я бы увидел чёткий инородный след.

При аллергии — гиперактивность иммунной системы, яркие вспышки энергии. А здесь — общее, системное угасание. Словно что-то медленно, но верно высасывало из него жизнь, как паразит. Но самого паразита я не видел.

Это была загадка. А загадки я любил. Но лечить наугад, основываясь только на неясной картине в некро-видении, было бы слишком рискованно.

— Я назначу вам несколько анализов, — сказал я, доставая бланк. — Общий анализ крови, биохимию, ЭКГ, рентген лёгких, посевы крови на стерильность. Нужно собрать данные, получить полную картину. Пусть сначала поработают машины и реагенты. Они медленные, но дают факты, от которых можно оттолкнуться.

Я едва успел выйти из палаты, как в коридоре раздался громкий, возмущённый голос, который, казалось, заставил вибрировать стены:

— Где этот шарлатан Пирогов?!

По коридору, расталкивая медсестёр и пациентов, нёсся как разъярённый носорог мужчина лет сорока в дорогом, но помятом костюме. Лицо его было багровым, а глаза метали молнии.

Я узнал его — вчерашний пациент с «несварением», мелкий чиновник из министерства транспорта.

— Я здесь, — спокойно сказал я. — В чём дело?