Саша гремела тарелками в кухне, бурча на себя за неаккуратность. Я выключил будильник, посмотрел в окно, по привычке поразмышлял о бренности бытия. Улыбнулся и отправился в ванную.

* * *

– Я здесь!
– Саша окликает с балкона, и я, накинув вчерашнюю рубашку, выхожу к ней.

– Доброе утро. Ты рано проснулась. Все в порядке? Иди-ка сюда.

Мы целуемся, явно успев соскучиться друг по другу. Пахнет свежим кофе.

– Да, рановато. Не знаю почему, просто выспалась. Как насчет завтрака с видом на тусклую дождливую московскую осень?

– Идеальное начало дня, говорю как адвокат, у которого впереди две встречи.

– С жуликами?

– Плюс-минус, - усмехаюсь.

– Гончарный кружок — это хорошо, но я что-то начинаю сама тосковать по «жуликам» и их хитрым историям.

Мы присаживаемся за столик, болтаем о планах на день. Неспешно накрапывает дождь. Саша делится, что собирается навестить отца после работы.

Довольно спокойно мы обсуждаем дело Савенко, и тактику поведения Саши. У Гаянэ Юрьевны много хороших качеств, и даже я, в общем-то человек с улицы, по-человечески ей сочувствую. В такой момент особенно четко понимаешь, насколько тонка грань между свободой и заключением. Как легко излишне храбрым поступком испортить жизнь. Со мной этого не случится, - опасная фраза. Щелчок пальцев и сбываются худшие опасения. Я никому не советую играть с законом. Лучше найдите другой выход. Чем бы ни занимались — помните, один щелчок пальцев, и время вспять не воротишь.

Мы оба согласны с тем, что Саше будет лучше отдохнуть хотя бы до нового года. Много стрессов, перемен, не лучшее время для поиска работы. Ей нужна передышка, и мне было бы приятно устроить её. В конечном счете, очень часто в нашей жизни все упирается в деньги. Такая пошлая банальность.

Именно деньги когда-то толкнули нас с Адамом в криминал, а Савенко - на сделку. Страх остаться без них заставляет годами страдать на нелюбимой работе. Успех тоже меряется деньгами. Наверное, лишь получив их в полной мере, получается осознать, что совесть, молодость, дружба и любовь - не продаются. Я не знаю, понял ли это Адам. Но я — определенно.

– Кстати, как там твои стажеры?
– спрашивает Саша.

Я быстро рассказываю, что уволил Кирилла. Парнишка хлопнул дверью и грозился заставить меня пожалеть.

– Это хорошо, - тут же объясняю я.
– Гнев толкает на подвиги.

– Думаешь, у него получится?

– Я уже позвонил Першиковой, они его возьмут с распростертыми объятиями.

– Ты выгнал стажера и похлопотал о его будущем?

– Разумеется я похлопотал о его будущем, у меня же Яна осталась. Дуреха до смерти втрескалась в этого простофилю. Если он не достигнет успеха, начнет с ней конкурировать и в итоге испортит девчонке жизнь. Придется поспособствовать.

Саша смеется, и я спрашиваю:

– Что?

– Ничего.

– Говори. Ну же.

– Я подумала, что тебе срочно нужны свои дети. Хватит так сильно заботиться о чужих.... Прости, не стоит об этом шутить?

– Все в порядке. Я... видимо никогда не думал о том, что у меня могут быть дети. Поэтому не знаю пока, как реагировать.

Столько сирот вокруг, зачем плодить новых. Эту фразу я не произношу вслух, она проносится в моей голове автоматически. Саша не поймет моих страхов, как и любая домашняя девочка из любящей семьи. И Слава Богу. Я оставлю их только для себя, и как знать, может однажды они сами растворятся в этой непроглядной мгле, если наш с Сашей огонь разрастется до костра. И вспыхнет до неба.

* * *

Утро в гончарной мастерской начинается рано. Я отвожу Сашу на работу, после чего отправляюсь к себе, чтобы поменять одежду и взять кое-какие документы. По пути долго разговариваю с Тархановым насчет его заблудившихся денег. Со скрипом мы приходим к кое-каким соглашениям, а когда я оказываюсь в тишине квартиры, на меня вдруг наваливается усталость.

Философа на нашем обычном месте не оказалось (я специально проехал мимо), поэтому некоторое время размышляю о жизни в одиночестве. Думаю об Адаме с Радой, о своей юности и планах на будущее. Сильно тянет в одну церквушку на берегу моря, которую я часто посещал в детстве и юности, и прихожане которой чуть позже стали клиентами в моем тогда еще только-только открывшемся юридическом кабинете.

У нас с религией сложные отношения.

Я перебираю левой рукой четки.

Когда я был мал, вера словно вела меня за собой, Бог крепко держат за руку, и весь мир, несмотря на боль и тяготы, казался непонятным, но справедливым. В подростковом возрасте произошел слом, я не видел справедливости нигде и не в чем. И вновь прийти к Богу удалось не сразу. Когда-то давно один священник сказал мне, что любовь Бога — единственное, что остается с тобой в любые, даже самые страшные минуты в жизни. Поэтому тем, кто сохранил в себе веру, должно быть, живется чуточку легче. У Адама веры не было. Точнее, была, но лишь в себя и свои собственные кулаки. Возможно, ему пришлось сложнее. Имею ли я право ненавидеть его за его решения?

Жизнь никогда не будет прежней. Но нужна ли она прежняя мне сейчас? Хочу ли я за нее цепляться?

Я думаю о Саше, о нашей прошлой ночи, и рожденном в глубине души, неистовом желании бесконечно целовать ее губы. Брать ее нежное тело на живую. Брать так, как никогда никакую другую женщину. Отчаянно прижимать к груди, а на утро за чашкой кофе слушать о ее мечтах, примеряя их на себя.

Будущее будоражит.

Нет, философ не прав - я не циник, и если повезет - никогда им не стану.