Но сейчас я таю и путаюсь в собственных желаниях. Разве можно ждать поддержки и внимания от человека, находящегося на грани жизни и смерти? Но я именно их и жду. Его ласки, добрых слов, взглядов и инициативы. Мой внутренний инфантилизм во всей красе: я могу быть какой угодно резкой сукой на работе, но, когда дело касается отношений, теряю всю свою уверенность.

Любовью мы не занимаемся. С таким здоровенным парнем это совершенно невозможно делать в моей крошечной машине. Он колени-то свои не знает куда деть, а тут еще я сверху.

Пробуем устроиться удобнее, я ощущаю под собой каменную твердость члена и улыбаюсь, но мы лишь обнимаемся и дышим друг на друга, пока Савелий не перестает дрожать. Некоторое время дремлем в обнимку. Это продлилось бы и дольше, но руки-ноги затекают так сильно, что мне приходится вернуться в свое кресло.

Савелий будто не хочет отпускать, удерживает еще на пару мгновений, и мы снова целуемся.

— Я соскучился, — признается он, и я так радуюсь, что его речь становится плавной. — И зачем мы поссорились, Саша?

Он так произносит имя, что вызывает у меня восторг.

— Ты нарушил мои границы. И я запаниковала.

— Какая ерунда. — Савелий громко выдыхает и, сев ровнее, поправляет штаны, видимо, чтобы ткань не давила на эрекцию.

— Такое облегчение, что ты жив. Что мне не придется объяснять полицейским, почему в моем «солярисе» труп! Наверное, после этого машину было бы непросто продать.

Он хрипло смеется и берется за термос. Первым делом предлагает мне, и я вновь поражаюсь его выдержке. Савелий заявляет деловым тоном:

— Можно было бы скрыть эту информацию.

— Вдруг бы ты остался здесь призраком навсегда?

— Тогда, я надеюсь.... — Он берет мой телефон с включенным навигатором. — Ты бы не стала продавать эту тачку кому-то. Вместе со мной-то.

— Стала бы, конечно. Зачем мне призрак адвоката? Мне их живых на работе хватает. — Провожу пальцем по горлу, показывая, что сыта.

Савелий усмехается и, закончив с навигатором, пьет чай.

— Что это? Ты вбил адрес больницы?

— Поехали.

— Там нет никакой больницы, если мне не изменяет память.

— Это мой адрес.

— Мы не едем тебя лечить?

— Мы едем ко мне. — Он делает печку потише и немного приоткрывает окно, впуская воздух.

Дышать становится значительно легче.

— Ты собираешься умереть в родных стенах?

— Я не собираюсь умирать. Но ощущения, признаюсь, странные. — Савелий морщится, пристегиваясь. — Когда болят все части тела, но при этом прет либидо. Твоя сексуальность вытащила меня с того света, Саша.

— Ты просто по мне соскучился.

— Ужасно. — Только он один в мире может произнести это слово сексуально.

— Больше так не делай, — говорю я неожиданно серьёзно. — Не самоутверждайся за счет меня. Я не хочу быть трофеем, это унижает.

— Сказать по правде, сам не знаю, что на меня нашло. Разумеется, я не думал, что ты дашь залезть к себе под юбку в архиве.

— Зато я, напротив, все про себя поняла: я психанула, потому что ты мне нравишься.

— Это взаимно.

Мы быстро переглядываемся, и я возвращаюсь к дороге, а Савелий продолжает на меня смотреть. Теперь в гляделках побеждает он.

— Ещё бы. Ты в моей машине, по-прежнему босиком, а за окном минусовая температура, — свожу я в шутку. — Ещё бы я тебе не нравилась.

Он усмехается.

— Я жалел, что позвонил тебе, по одной причине: если бы ты не приехала и я бы погиб, тебе бы потом пришлось с этим жить. Это была ошибка. Зачем ты, кстати, приехала? Серьёзно.

— Я же сказала только что. И повторять не хочу.

Савелий молчит некоторое время, потом произносит:

— Сейчас будет поворот, нужно перестроиться в левый ряд.

* * *

Когда я впервые увидела адвоката Исхакова в своем любимом зале № 308, подумала, что этот человек точно живёт в «Москва-Сити». Ведь «нарядная витрина» — это как раз то место, где бы он славно смотрелся.

Оказывается, нет. Савелий оказался слишком рефлексирующим для стеклянной башни. Мы приезжаем к «Золотой миле», старинному и презентабельному району столицы.

Его дом расположен рядом с храмом, и меня охватывает робость. Здесь очень дорого.

Я один из крупных винтиков справедливой судебной системы, но внутри сжимаюсь от смущения при мысли, что мы с «солярисом» тут что-то поцарапаем случайно и не расплатимся до самой смерти.