Он молчит, и я вкидываю:

— Ты же не лунатил? В этом случае оставаться с тобой на ночь опасно. Мало ли что придет тебе в голову?

— Это. Шут.... ка.

— Савелий!

— Бывают. Плохие. Дни.

— У меня тоже бывали плохие дни, но я никогда не стояла на обочине голая.

Он дергается.

— Саша, — рычит хрипло. — Ты женщина. Это другое.

— Разве?

— Заткнись.

— Ладно, прости, — бормочу.

Савелий определенно не хочет обсуждать, где бы я стояла на трассе, и вот это наверняка хороший знак.

— Я просто не знаю, что еще сказать.

Он касается моей руки, но его пальцы такие холодные, что я машинально дергаюсь, и он, извинившись, поспешно отодвигается.

В салоне из-за печки трудно дышится, но Савелий продолжает дрожать. А когда спустя несколько минут перестает, я не успокаиваюсь.

— Савелий? Сава?

Смотрю на него и понимаю, что он задремал. Интуиция шепчет: «Это плохо».

ПЛОХО.

Понятия не имею, можно ли ему спать! Господи! А вдруг он умирает? Прямо сейчас!

Умирает.

Ужас пронзает насквозь. С этой секунды мною движет, разумеется, страх за живого человека. И то, что это Савелий, не имеет никакого значения, я бы сделала это для любого другого.

Точно.

Сворачиваю на обочину. Ставлю машину на ручник и тормошу его.

Перебираюсь ближе, не думая ни о приличиях, ни об абсурдности происходящего. Только бы согреть. Льну к нему, вжимаюсь щекой в ледяной лоб — тепло от меня должно передаться. Пожалуйста.

Обнимаю крепко. Целую в лоб, щеки.

— Эй, Савелий. Савелий, хороший мой, ты же не умираешь? Сава, не вздумай.

Я кое-как устраиваюсь у него на коленях, ругаясь на тесноту своей машины.

Он снова начинает трястись, и я с облегчением выдыхаю: так-то лучше. Жалею, что не прихватила из дома одеяло. Думала, буду выглядеть смешно, так сильно беспокоясь.

— Надо было в скорую звонить, а не мне. Я считала тебя умным парнем.

Савелий открывает глаза, и я глажу его по лицу.

— Ты же умный, а тут так сильно протупил.

— Может. Хотел на.... последок. Тебя уви.... деть.

— Я тебя щас укушу!

Он улыбается, и у меня камень падает с души. Шутит. Значит, в сознании. Изо всех сил обнимаю его за шею, прижимаюсь. Я намерена терпеть, но все же вздрагиваю — холод от его тела неприятен даже через две толстовки и майку между нами.

— Саша. Саша. Не надо. Тебе плохо.

— Нормально.

— Саша, — повторяет Савелий предостерегающе. Обхватывает меня за талию, видимо, чтобы снять с себя, но я так сильно дергаюсь, что он тут же убирает руки. — Прости.

— Перестань извиняться.

— Не хотел. Тебе. Звонить. Зря я.

— Почему? Я делаю что-то не так?

— Жалкий.

— Перестань.

Я прижимаюсь к нему всем телом, целую в щеки. Стараюсь греть изо всех сил. Наверное, эффективнее было бы кожа к коже. Но страшно причинить Савелию боль, раздевая, поэтому продолжаю просто обнимать. И верить, что этого хватит.

Не знаю сколько проходит времени, прежде чем я ловлю себя на том, что он почти не дрожит. Это происходит плавно и не пугает, как раньше.

Дыхание Савелия тоже становится ровнее. Он не в порядке, но уже не на грани жизни и смерти. Хочется верить.

Так выходит, что я мажу своими губами по его сухим, потрескавшимся. Еще раз. Савелий обхватывает мою нижнюю, касается языком, и я вздрагиваю, но уже не от холода. Замираю, чувствуя, как он дышит мне в губы. Не целуется. Буквально дышит мной.

Закрываю глаза, растворяясь в касаниях, в его вкусе, знакомых аккуратных движениях. По телу Савелия проносится дрожь, и он впивается в мой рот, раскрывая его, проскальзывая языком по моему.

Я тихо ахаю. Потому что еще два часа назад была уверена, что он никогда больше меня не поцелует. Савелий обнимает так, чтобы касаться лишь через рукава, и вжимает в себя. Моё сердце ускоряется, но уже не только от тревоги. Кровь закипает в венах.

Эти минуты чуть позже я назову неуместно эротическими. И самыми трепетными в своей жизни. Они такими и будут, пока не случится то, что разорвет мою душу в клочья окончательно.