Голицына мягко обняла Белозёрову за плечи.

— Не извиняйся. Ты права.

Журналист, немного оправившись, подтвердил:

— Корт — известная фигура в криминальном мире Мурома. Его покрывают власти, потому что он выполняет их грязные поручения. Когда нужно кого-то запугать, избить или заставить замолчать, обращаются к нему.

Я снова повернулся к рыжему, чья храбрость испарилась вместе с морозным кинжалом Полины.

— А пропавшие студенты? — мой голос лязгнул сталью. — Какое отношение вы имеете к их исчезновению?

Тот бросил быстрый взгляд на своих связанных подельников, затем снова на меня.

— Мы… мы иногда выполняли особые заказы, — его голос дрожал. — Шеф давал имена и адреса. Мы должны были взять этих людей живыми и неповреждёнными. Он особо подчёркивал — никаких повреждений.

— Куда вы их доставляли? — спросил я, подходя ближе.

— На старый склад у Южных ворот, — выпалил он. — Бывшая текстильная фабрика Савельева. Там есть подвал с отдельными комнатами… почти как камеры. Мы их запирали и оставляли. Потом приезжали другие люди и забирали их.

— Кто эти люди?

— Не знаю! — пленник выглядел искренне испуганным. — Честное слово! Мы просто оставляли ключи в условленном месте. Никогда их не видели. Шеф запрещал задавать вопросы или появляться на складе, когда происходит передача.

— Сейчас на складе есть кто-нибудь? — спросила Василиса, и я заметил в её глазах проблеск надежды.

— Нет, пусто уже недели две, — качнул головой бандит. — Последний заказ был давно. Шеф сказал, что временно работы не будет, велел заняться писакой.

— И вы никогда не интересовались, что происходит с этими людьми дальше? — в моём голосе сквозило презрение.

Он опустил глаза:

— Мы просто выполняли работу. За хорошие деньги. В нашем деле… лучше не задавать лишних вопросов.

Я многое мог бы ответить на это, но не стал. Такие как он всё равно не поймут.

После того, как с допросом было покончено, я переключил внимание на их пленника. Молодой человек лет двадцати семи с всклокоченными тёмными волосами и ссадинами на лице выглядел потрёпанным, но держался удивительно спокойно для человека, только что избежавшего пыток. Федот занялся его путами, разрезая клейкую ленту.

Жестом позвал журналиста в коридор, чтобы разговор не услышали лишние уши, оставив Федота с Гаврилой собирать документы, разбросанные бандитами.

— Спасибо, Прошка — хрипло произнёс через минуту журналист, потирая запястья. — Вы все появились очень… вовремя. Ещё минут пять, и была бы яичница! — короткий, почти истерический смешок вырвался из его горла.

Девушки, как по команде, синхронно вскинули брови. Северьян смутился и попытался сменить тему:

— И всё же не могу поверить! Что ты здесь делаешь?

Я замер, пытаясь найти в воспоминаниях покойного Платонова этого человека. Пусто. Внешне его лицо не вызывало никакого отклика.

— Мы знакомы? — вежливо спросил я.

Мужчина замялся, затем улыбнулся сквозь боль.

— Конечно, ты меня не помнишь. Тебе было года четыре, последний раз, когда мы виделись. Я — Святослав Волков, твой двоюродный брат по материнской линии.

Эта фамилия отозвалась странным эхом в моей памяти — не в воспоминаниях Платонова, а в моих собственных, из прошлой жизни. Волки — верные спутники Всеотца Одина, как и вороны. И вот теперь в этом мире, где мой фамильяр — ворон, а родовым символом Платоновых является этот гордый чёрный вестник, передо мной возникает родственник с фамилией Волков. Слишком много совпадений, чтобы списать их на случай. Словно сами Норны сплетали нити судеб, сталкивая меня с подсказками о том, почему моя душа переместилась именно в это тело, в этом мире.

— Северьян Правдолюбов, — произнесла Василиса, разглядывая журналиста. — Так это ваш псевдоним?

Святослав кивнул, слегка поморщившись от боли.

— Профессиональный выбор. В моей семье не очень одобряют журналистику, особенно расследовательскую, — он снова посмотрел на меня. — Я следил за новостями о твоей семье через Эфирнет. Узнал о твоей ссылке в Угрюмиху. Но что привело тебя в Муром?

— Долгая история, — ответил я, всё ещё пытаясь переварить внезапное родство. — Муром… был родным городом моей матери, — тихо проговорил я больше для девушек, чем для себя.

— Тётя Елизавета,, — с теплотой подтвердил Святослав. — Помню, как она иногда привозила тебя летом. Маленький Прошка с вечно ободранными коленками, — он улыбнулся с теплом. — Каким же мелким засранцем ты был, прости мой французский.

Внутри меня что-то отозвалось. Не воспоминание, но странное чувство узнавания, словно эхо из детства Платонова, недоступное моему сознанию.

— Что делать с… этими? — спросил Федот, кивнув на связанных бандитов.

— Сдать властям? — предложила Голицына.