Плехов кивнул, не отрывая взгляда от «крестника».

«А что? «Крестник» и есть! Он меня «покрестил», а я — его!».

— Шашка-то у него — знатная! Горда настоящая, не абы бы што! Больших денег стоит.

Джигит был в сознании, вращал белками глаз по сторонам, шипел что-то сквозь зубы, а увидев Плехова, оживился.

— Урус… Хусар, да? Конес тебе, урус-хусар… Гёзыс! — усмехнулся и что-то продолжил рычать по-своему.

— Чего это он? — повернулся Евгений к уряднику.

— Бает, что, дескать, конец тебе, ваш-бродь. Кровники у тебя теперь. Еще и окрестил…

— Что значит — окрестил? — удивился Плехов.

— Кличку, стал быть, дал. Гёзыс, по-ихнему, разноглазый. Приметный ты больно, ваш-бродь.

Евгений усмехнулся:

— И что теперь?

Урядник пожал плечами:

— А что теперь? Да ничего! У нас, почитай, тут у каждого свои кровники есть, и ничё… Живем как-то.

Плехов снова повернулся к черкесу:

— Кровники, месть… Иншалла! А ты — точно сдохнешь!

Залитая кровью на груди черкеска, розоватая пена на губах раненого говорили о том, что при настоящем уровне медицины здесь и сейчас, черкесу нужно готовиться к встрече с Аллахом.

— Уши бы тебе обрезать, сволочь! Да ладно… так сдохнешь! — и не слушая того, что вослед ему зарычал черкес, Плехов отошел к своему месту.

— А зачем уши обрезать, ваш-бродь? — спросил у него какой-то казак помоложе.

Плехов почесал здоровой рукой нос, хмыкнул:

— Где-то слышал, что якобы их Аллах умершего в мусульманский рай тянет именно за уши. А нет ушей — за что его тянуть? Вот и нету у абрека рая!

Потом они ждали телеги из станицы под Пятигорском. Казаки решили, что Кузьма верхом путь не осилит: много крови потерял, ослабел казак сильно. И сам Плехов сильно сомневался, что сможет проехать верхом эти семь или восемь верст. А вязать волокуши, или ладить носилки, чтобы привязать их меж лошадей, казаки по какой-то причине не захотели.

— А этих… абреков мертвых зачем на телеги грузят? — спросил Евгений у подошедшего Ефима.

Казак посмотрел на корнета как на дите несмышлёное:

— Они своих убитых у нас тоже выкупают. До ста рубликов цена доходит, ежели абрек известный был. Обычных-то… рублей за десять если. Вы не думайте, ваш-бродь… У наших все честно. В станицу приедем, посчитают все — и убитых вами, и коней ихних, и сбрую, и оружие. Неплохо должно выйти. Я вам привезу.

Пришел в себя Плехов…

«Теперь уже — Плещеев! Надолго ли? Да кто же его знает? Но надо накрепко запомнить: корнет Александрийского гусарского полка Плещеев Юрий Александрович, одна тысяча восемьсот двадцать первого года рождения!».

Пришел в себя Плещеев на третий день. Нет, так-то он и ранее в себя приходил, но все как-то урывками, ненадолго. Больше спал, просыпаясь на мгновение, когда неловко наваливался на раненое плечо или во сне поворачивался на резаную щеку.

Смутно помнилось, как его привезли в Пятигорск и разместили в лечебнице для офицеров. Пока ворочали, раздевали, перебинтовывали — орал, шипел, ругался непотребными словами. Но это — уже со слов санитара, пожилого нестроевого Федора.

— Ох и горазды же вы, ваш-бродь, по матушке-то крыть! — усмехался санитар, — Я такое только в отрочестве у нас на Волге от бурлаков да грузчиков слыхал.

— А ты, стал-быть, земляк мой, волжанин? — поинтересовался Плещеев.

— А то! С Нижнего я. Да и вас — знаю. То ись… не вас, ваш-бродь, а вашего батюшку. Не знакомцы, канешна… Но — слышать доводилось. И про деда вашего, стал-быть, наслышаны. Поместье-то ваше от Балахны недалече, а что там от Балахны до Нижнего? Рукой подать…

Плещеева известили, что пока он был в беспамятстве, наезжали и отцы-командиры. Но многого не добились, корнет все больше спал, а когда просыпался, чтобы попить и обратное, был сонен, вял и до беседы неспособен.

Соседом по палате Плещеева оказался штабс-капитан Грымов, артиллерист. Лежал сосед по причине ранения, но — не боевого. При разгрузке обоза с провиантом в части, где служил сосед, одна из бочек с солониной сорвалась с наката, да и придавила «штабса», причинив тому обширный синяк на боку и по всей левой ноге. Сосед шел на поправку, ему было скучно, и появление в палате корнета, да еще раненого при таких обстоятельствах, внесло оживление в скучные будни выздоравливающего.

ДенщикНекрас, как оказалось, и вовсе с момента его оповещения о случившемся, из лазарета не уходил. Даже спал на заднем дворе, под навесом. Денщик же и принес Юрию домашний халат, войлочные тапки и прочее — мыльно-брильное.

— Мундир-то — на выброс, не иначе! — ворча, докладывал Плещееву денщик, — Чакчиры все кровью залиты. Доломан — тоже, да и на плече прорван. А ментик… ментик чуть не надвое разрублен. Так-то можно бы и постирать, а что со шнурами делать? Порублены же все! А уж кивер-то… И-эх! Чуть не надвое! Как же вы, батюшка, такое допустили? Неужто саблю держать в руке разучились?

— А ты, старый, предпочелбы, чтобы мундир был цел, а я — мертв? — возмутился Юрий.

— Что вы, что вы, господин корнет! Нет же, конечно! Но ведь мундир-то… Где его тут построить? Эти жиды-то местные… портные только по названию. Пехотный мундир им еще привычен, а гусарский-то — куда как сложнее! В чем уж вы служить-то будете, батюшка? Неужто в парадном? Так ведь затаскается, а если выйти куда-то — и в чем тогда?