«Ну а что ему еще делать? — резонно спросил себя Видо. — Караул выставлен, люди в полном порядке, землю постоялого двора я заново и со всем тщанием освятил, как только мы приехали, даже местный мышелов щеголяет новым жетоном. Никаких брешей в обороне, так ведь? Так что насчет нападения в любой момент — это я погорячился…»

— А вот, к примеру, говорят, что в Московии зимой столько снега, что колокольни по маковку заваливает! — выспрашивал Свен московита. — И люди, значит, до весны под снегом живут… Правда али брехня?

— Брехня, — в тон ему отвечал ведьмак, бросая кости. — Снега бывает много, но не столько и не везде. На севере разве что… Дома иногда заносит так, что двери откапывать приходится, иначе не открыть. Но чтобы колокольню — точно нет! А на юге вообще тепло, теплее, чем у вас.

— Так и знал, что врут, — слегка расстроился Свен. — Ваша милость, а напойте еще раз про барона? Или лучше я спою, а вы скажите, верно ли?

— Да отстань ты от человека, репей, — усмехнулся капрал. — Мало тебе своих песен? Не в обиду, герр московит, но ваша песенка все-таки из благородных. Наши-то позадорнее будут.

— Ну так я тоже самого задорного не пел, — ответил улыбкой на его усмешку ведьмак. — Такого, что у вас неизвестно…

— Да ладно! — не поверил капрал. — Чтобы благородный знал похабную песню, которую мы не знаем?! Ни в жизни не поверю! Уж простите, герр московит, а такого не бывает. Если, конечно, песня на том языке, который мы разобрать можем. Немецкий, значит, мадьярский, польский… По-французски или по-итальянски худо-бедно поймем! И на всех наречиях наш брат-рейтар любому благородному в кабацких песнях урок даст. Верно говорю, братцы?

Рейтары отозвались слаженным одобрительным гулом. Капитан хмыкнул и перебросил трубку из одного угла рта в другой.

— А это, господин капрал, вызов… — насмешливо протянул Ясенецкий. — Ну, допустим, я его приму. Спою такое, что у вас уши завянут. А что скажет герр патермейстер?

И выразительно глянул в сторону Видо, который безразлично пожал плечами и уронил:

— Мое мнение по данному поводу вам уже известно. Право, герр Ясенецкий, я не чувствительная барышня, чтобы бояться непристойностей. Но судьей в вашем состязании послужить не могу, поскольку не слишком хорошо знаком с предметом спора.

— Герр капитан? — вопросил ведьмак, и фон Гейзель степенно кивнул:

— Мои люди мне врать не станут, герр Станислав. Если они вашей песенки не знают, ответят честно. А ставка?

— Мы всей компанией на талер скинемся, — предложил Свен, азартно блестя глазами. — Чтобы не сильно гостя обижать!

— Талер? — Ясенецкий что-то прикинул и просиял: — Столько я могу проиграть! Хотя вряд ли проиграю… — И он чуть отодвинулся от стола, положив на него ладони и приготовившись отбивать ритм, как делал это в седле. — Итак, песня про ежика! Просьба не перебивать и в обморок, если что, падать молча!

Рейтары заухмылялись, оценив шутку. Видо тоже улыбнулся, решительно не представляя, что неприличного можно спеть про ежика. Самое рискованное, что ему вспоминалось, это простонародные поговорки про ежа и голый зад, но удивить этим рейтаров?

— ...Попытаться ты можешь нагнуть хоть кого:

Хоть соседей козу, хоть осла своего...

Кажется, Видо еще никогда в жизни так не ошибался.

— …Хоть жирафа (стремяночку взять не забудь!)

Только с ежиком этого не провернуть!

Через пару минут щеки и уши у него горели, и Видо с трудом сдерживался, чтобы не велеть немедленно прекратить! Удерживали его только собственные слова, столь неосмотрительно сказанные немного ранее. Про барышню и все такое…

Капитан с каждым куплетом хмыкал все выразительнее, рейтары слушали завороженно, распахнув глаза, кое-кто и рот приоткрыл. Ясенецкий же пел. Негромко, но очень четко, добросовестно выпевая каждую фразу, нанизывая все новые чудовищные непристойности.

Еще через несколько куплетов бесстыдство достигло такого уровня, что затмило само себя и перестало ощущаться столь болезненно, а потом Видо с ужасом поймал себя на том, что ему… смешно! Это было абсолютно невозможно! Он, дворянин в восемнадцатом поколении, наследник имперских графов, истинный клирик и орудие Господа… сгорает от стыда и одновременно борется с собой изо всех сил, чтобы не расхохотаться!

Потому что смешно же… Отвратительно, похабно, немыслимо непристойно — и при этом смешно!

— …Все мужчины добром промеж ног дорожат,

Вот и нет дураков залезать на ежа! [2] — триумфально закончил Ясенецкий.

Рейтары шумно выдохнули — разом, словно до этого дыхание задерживали. Видо никак не мог придумать, что сказать, но тут, к его счастью, фон Гейзель достал изо рта трубку и пробормотал, ни к кому не обращаясь, но так, что услышали все: