— И что? — искренне не понял Видо. — С каких пор трудолюбие и мастерство в работе считаются преступлениями?

— Так у остальных все заморозками побило, а у нее — нет! — всплеснула руками трактирщица.

— Потому что я дымом огород окуривала, — тихонько сказала Ева-Лотта. — Полвоза соломы сожгла, чтобы мороз яблони да ягодник не тронул.

— И что? — волком глянула на нее трактирщица. — Какое дело морозу до дыма?! Колдовала. небось!

— Даже если так, — устало вздохнул Видо. — Она ведьма. Фрау Блюменхорст, никакой закон не запрещает ведьме колдовать на собственном огороде, да еще ради такой невинной и полезной цели как ранний урожай.

— А чудище на этом огороде заводить ведьме какие законы дозволяют? — с триумфом вопросила трактирщица, и вот тут толпа всколыхнулась.

— Чудище? — Видо приподнял бровь.

— Чудище! — уверенно подтвердила фрау Берта. — Жуткое! Лапищи с когтями — во, рыло мохнатое, длинное, зубы во все стороны торчат, а носом так и водит, так и принюхивается! Ищет, значит, живую кровушку да теплое мясо! — Трактирщица возвысила голос патетически, словно прима Большой Виеннской Оперы, и Видо, у которого начала болеть голова, поморщился. — Само колючее, да колючки длинные, острые, как пики! И рычит! И топает! Кто его услышит или увидит, ни жив, ни мертв делается! Мой бедняжка Михель третий день лежит едва живой, так перепугался! А все она, ведьма проклятая…

— Погодите… — Видо с ужасом отогнал мысль, что трехранговая деревенская ведьмочка еще и химеролог, способный сотворить неизвестное Ордену чудовище, чтобы… что? — Вы говорите, что чудище девица Ева-Лотта завела на своем огороде, так? А что там делал ваш супруг?

— Да ничего он такого не делал, — пренебрежительно махнула рукой трактирщица. — Подумаешь, залез пучок салата сорвать! Не обеднеет эта дрянь, у нее всего полно!

— Он две недели каждую ночь туда залезал! — звонким отчаянным голосом проговорила ведьма. — Мало того, что охапками рвал, так еще вытоптал сколько! Ночью же грядки плохо видно, вот он и копался там, как боров, выбирал, что получше! Я эту зелень с таким трудом растила! А теперь ее только свиньям!

— Ну и подумаешь, — огрызнулась трактирщица, поведя не по-женски мощными плечами. — Еще посадишь! Работала она… Тебе все ведьмовщиной дается, будешь тут нам рассказывать! Как будто мы не работаем! А что-то репы такой да капусты ранней ни у кого нету! Пучка петрушки пожалела!

— На всю деревню даже я вырастить не могу, — тихо сказала Ева-Лотта. — Вы же все… все приходите, когда вам нужно. Собаку отравили, потому что Буф лаял и в огород вас не пускал, я его даже полечить не успела, вышла утром, а у него пена из пасти и окоченел уже… Забор сломали, чтобы ходить удобнее было, а теперь ко мне еще и козы лезут… Я же просила! Всем объясняла, что мне без этих овощей никак!

Ее голос становился все громче, грозя сорваться в плач, но теперь Видо, несмотря на нарастающую боль в висках, не морщился, внимательно слушая каждое слово и без сожаления тратя на это силы. Прозрачно-голубой ручей разлился половодьем, но по-прежнему искрился безупречной чистотой. Ева-Лотта не лгала ни одним словом!

— Конечно, пока матушка Эмма жива была, вы себя так не вели! Боялись, что она лечить вас не станет! А со мной можно, да?! Да если бы не долги старосте, я бы давно все бросила и уехала! Не хочу я тут жить! И замуж за старостиного внука не хочу! И не верю, что матушка Эмма с ними по долгам не расплатилась! А все ценное вы же и забрали! Даже посуду и белье… пока я в лес ходила… все вытащили!

Она заплакала и рванула вверх передник, спрятав в нем лицо, а вокруг нарастал гомон. Видо отчетливо слышал, что не так уж много у этой дурочки зелени нарвали, подумаешь, ранняя капуста… А посуды у нее, может, и не было никакой! И вообще, сама виновата, нечего парням головы кружить да хвостом мести, шла бы замуж за того, кто первый позвал, муж ее в обиду и не дал бы. Да и самой бы лишнего не позволял, у старосты в семье не забалуешь, три невестки и все как шелковые, глаза боятся поднять да спину разогнуть, баба такой и должна быть…

— Так, хватит, — услышал Видо собственный голос. — Прекратить шум. Вот теперь, почтенный, — повернулся он к старосте, — я жду от вас объяснений. И у меня очень много вопросов!

— Врет она все! — Староста оглядел толпу, словно искал поддержки своим словам, нашел взглядом трактирщицу, и та яростно закивала, соглашаясь. — Как есть врет! Ну, первым делом, про силу колдовскую. Фрау Эмма, прежняя наша ведьма, значит, обещала передать дар моей внучке от старшего сына. Лизхен, выйди, покажись герру патермейстеру!

Толпа расступилась, и вперед вышла рослая девица в слишком нарядном для будничного дня синем платье, белом переднике и чепце. Никакого сравнения с простеньким убором Евы-Лотты, сразу видно, кто из девиц — сирота, а кто — любимая внучка почтенного дедушки. И весьма состоятельного, судя по янтарным бусам на шее девицы. Янтарным! Это у крестьянки-то! Да, бусины некрупные, и янтарь грязноват, но все же!

— Смотрите, герр патермейстер, какая у нас радость в семье выросла, — умиленно продолжал староста. — Разумная, скромная, богобоязненная. А уж трудолюбивая какая! И шьет, и вышивает, и по дому как пчела вьется! Все делает, что девице Господом да обычаями велено! И Эмма за это ее приметила, вот как на духу говорю! Да и люди подтвердят, что Лизхен у нее училась!..