— Если фройляйн не подаст для них повода, а я уверен, что так оно и окажется, — твердо заявил Видо, — то никаких сплетен не будет. Не ходит же сплетен о фрау Марте! Хорошая репутация — лучшая защита от злых языков.

— Знаете, чем отличается человек с хорошей репутацией от человека с плохой? — участливо поинтересовался Фильц. — У второго все поступки на виду. А вот недостатки первого приходится придумывать, но людей это не останавливает. Уверяю, про фрау Марту ходит множество слухов. Как и про вас, к слову. А теперь это коснется и фройляйн Курц.

— Мне… просто стало ее жаль, — признался Видо. — В той деревне ее попросту извели бы! Вы просто не представляете, что там творилось.

— Вот именно, — заключил Фильц, покачав головой. — Когда вашим коллегам раздавали здоровую подозрительность, вы трижды подходили за милосердием и состраданием. Прекрасные качества! Благодаря которым наш капитул пополнился двумя козами, ведьмой, ведьмаком, и это не говоря уже о кошке. Воистину Ноев ковчег!

— Благодарю за сравнение! — бессильно огрызнулся Видо, чувствуя, что голова уже попросту раскалывается. — Тот день, когда я решу, что милосердие мешает служить Господу, должен стать моим последним днем в Ордене! Что касается ковчега…

В дверь послышался стук, и Видо почти с радостью замолчал. Больше всего ему сейчас хотелось уронить голову на руки и запустить пальцы в волосы, массируя виски. А еще умыться горячей водой — иногда это помогало справиться с головной болью — и выпить чашку кофе, непременно сладкого и сваренного Ясенецким. Может, ведьмак все-таки ворожит над этим напитком? Иначе как объяснить столь целебное действие?

Не то чтобы Видо мог одобрить колдовство без лицензии, но прямо сейчас назначил бы за него наименьшую из возможных кар, даже не порицание, а простое увещевание. И то после того, как выпьет сам кофе и будет способен внятно разговаривать!

Фильц, посмотрев на него, сам дал разрешение войти, и порог переступил фон Гейзель. Но, к удивлению Видо, обратился не к нему, а к Фильцу:

— Йохан Большой говорит, с Клаусом совсем паршиво. Не замечали чего-нибудь, господин секретарь?

— Запил ваш Клаус, — буркнул Фильц. — Как вы уехали, так сразу конюха в трактир послал и денег ему дал на три бутылки шнапса. Первую в тот же день вытянул по глоточку, вторую выжрал за ночь, а третью… не знаю, целиком уговорил или что-то осталось. Во всяком случае, сегодня вроде не пил, но в караул я его после таких подвигов ставить не решился, Йохан Большой и Михель с Мадсом за него два дня отдувались.

— Выпорю, — без тени сомнения отозвался капитан. — Горе горем, а служба — службой. Но вот поговорить с ним после надо бы. У нас тут не трактир и не богадельня, если сможет с собой управиться, пусть остается, а если решил беду из бутылочного горлышка заливать — распрощаемся. Ну и Фрицу замену подыскать надо бы. Герр патермейстер, позволите вакансии объявить? Пока одну, а там как пойдет, к подходящим людям я присмотрюсь.

— Благослови вас Господь, капитан, — согласился Видо. — Кого принимать на службу, вам виднее, а я, со своей стороны, обещаю любое содействие. Орден по-прежнему оплачивает нам полдюжины человек, и жалованье еще полудюжины — с меня. Привилегия недешевая, однако слишком удобная, чтобы я согласился от нее отказаться. Господин Фильц?

— Фриц Вайсман получал жалованье от Ордена, — откликнулся секретарь. — Если мы признаем Фрица получившим увечье на службе, то Орден будет выплачивать пенсион, который пойдет на содержание Вайсмана. Немного, конечно, однако с голоду не помрет и подаяние просить не придется. Однако если мы подадим реляцию, что Фриц Вайсман пострадал по собственной глупости и нечестивости, о пенсионе даже речь не пойдет.

Видо заколебался. Оказать болвану последнее милосердие или поступить по справедливости? Подтвердить служебный характер увечья — значит солгать, сам Видо был твердо уверен, что исполни Фриц его распоряжение в точности, отмоли он свой грех в церкви и раскайся в нем, кот не нашел бы лазейки, позволяющей подобраться к Фрицу достаточно близко. Рейтару на службе Ордена полагается достаточно знать о возможных опасностях этой самой службы, и демоническое наваждение — одна из них, причем довольно частая. С другой же стороны…

Он вспомнил бессмысленный взгляд парня, его крики и попытки метаться по церкви. Безумие — это страшно! Мало какое наказание может с ним сравниться. И если Фриц уже наказан столь жестоко, не следует ли хоть немного облегчить его участь?

— Учитывая, что он не просто скорбен разумом, но и беспокоен, вряд ли святые братья выпустят его на волю, — добавил Фильц. — Патер Стефан вчера сообщил, что состояние Фрица нисколько не изменилось, он по-прежнему обвиняет всех вокруг в ведьмовстве, включая монахов и служителей лазарета.

— Я подпишу реляцию, что увечье было получено на службе, — твердо сказал Видо. — Полагаю, в лазарете достойно распорядятся его пенсионом.

«Надеешься, что тебе зачтется? — насмешливо поинтересовался внутренний голос с теми ядовитыми интонациями, которые Видо всегда были ненавистны. — Что кто-нибудь и тебе окажет милосердие, когда расстанешься с собственным рассудком? Не надейся, никому не будет до тебя дела. Разве что отец окажется снова разочарован, но мало ли ты давал ему причин для разочарования? Остальные посочувствуют и забудут…»