— Чего это, Гончья? — взяв в руку золотую монету, оглядывает её узор, какую-то птицу, Медоед.

— А, ерунда какая-то. Наверное, этот… чешуйчатый доспех был. Да веревки сгнили.

— О… Ничего себе, ты умная. А если это чешуйки, где дырки?

— Дырки? — Гончья взяла в руку несколько монет. Оглядела. — И вправду, наверное, сделать не успели и решили спрятать. Хотя блестит хорошо, наверное, золото.

— Представь только, Агтулх в золотых чешуйках! — воскликнула Медоед.

— Ерунда, представь Агтулха в этих белых одеяниях! Как ты через золото его за член держать будешь? Оно ж грубое, а ткань мягкая и приятная!

— Ты… — Медоед едва не заплакала от слов подруги, — Ты и вправду самая умная, Гончья!

Племенная охотница, задрав нос, деловито хмыкнула в ответ, скупо похвалив Рабнир:

— Ты тоже молодец. Давай, делай свою костяную корзинку и будем убираться отсюда. Нужно как можно скорее рассказать Кетти об этих сокровищах, пока сюда не добрался кто-нибудь другой.

В приподнятом настроении, распихав кольца по пять штук на палец, позапихав бусы и украшения даже туда, куда обычно никто и не подумает, с мешком и двумя костяными корзинами, женщины медленно выбирались на поверхность. Первой закинув мешки себе за плечо и неся перед собой огромный рубин, шла Рабнир. Позади, опираясь на золотой посох неизвестного жреца, с корзинкой на локте и хвостом-крюком, чтобы надетые на хвост бусы не потерять, выползала Гончья.

Несметные богатства прошлых перерождений богов, а также деньги и сокровища иноземцев, что веками приходили на эти земли с целью грабить и убивать, стали их трофеями. Переполненные трупами склепы прятали в себе тела убитых пиратов, сгнившие товары заморских торговцев, а также всех тех, кто терпел крушение у берегов, становясь при этом законной добычей истинных хозяев джунглей.

Новый рабочий день начался для меня почти как обычно, в полдень. Вчерашнее событие — рождение самца из беглого племени и ещё пяти появившихся на свет сильных и крепких Беа — потрясло всё селение. Сородичи беглянки Беа, ещё до восхода солнца, застелили выход у моего шатра цветами, приволокли несколько туш диких кабанов, что по местным меркам считались очень ценными за огромное количество мяса и сала. За мучения роженицы, за то что она жива, за появление самца благодарили не её, а меня. И, ещё до выхода на публику, я собирался попытаться объяснить это публике. Обсудил с Марией и был за это прозван дураком:

— Народ примет это как уменьшение значимости Агтулуха, Олай — как оскорбление и попытку ещё сильнее влюбить в себя её племя. А я — соглашусь с тобой и в то же время прилюдно опровергну твои попытки принизить собственную значимость. Ты же божественный Агтулх Кацепт Каутль, одно твоё появление повлияло на решимость и готовность Беа бороться до конца. Естественно, заслуги твои в успехе родов есть, пусть даже и не такие, как у самых малозначительных водоносов, но они есть, дурачок.

Эту ночь с кареглазой Марией я провёл в обнимку, рассказывая про богов, про тот ужас, который видел, и голосах, которые кричали о боли, адских мучениях и надвигающейся смерти. В разговорах с ней, ища не утешения, а понимания, я почему-то стал думать, что мы с ней лучшие друзья. Инь и янь — хотя хрен знает, что это значит. В общем, мне казалось, мы друг друга дополняем, однако, когда под утро она полезла ко мне целоваться и я просто сказал, что устал, выдуманное мной взаимопонимание растворилось. Я поздно вспомнил что наши женщины злопамятны, в отличие от местных, готовы за подобное мстить. И Мария, в отличие от меня, успевшая с утра пораньше заебаться, принялась делать это с особым рвением.

Первым делом, «во здоровье моё», в полдень меня насильно подорвали с постели: стали лечить от похмелья. Как? Вывернули тазик с ледяной водой на голову — «для закалки»!

На мой крик с законным вопросом: — «Вы чего, охренели?» — На меня вывернули второй тазик, раздели, и начали жестко обтирать полотенцами. До того момента, пока я не стал красным.

— Ну как, «голова не болит», Лёш, хорошо «отдохнул»? — с синяками под глазами от недосыпа спросила Мария.

— Да, чувствую себя прекрасно, — пытаясь сохранить самообладание, отвечаю я.

— Отлично, тогда мы будем повторять это каждый день, для сохранения твоего…

— Постой! — воскликнул я. — Это была ирония. Я, наверное, понял, за что ты обижаешься, давай начнём всё сначала, так сказать — жизнь с чистого…

Меня вновь перебивают.

— Жизнь — это как свет в конце туннеля. Сначала радуешься, что дошёл, а потом осознаёшь, что это просто поезд, который тебя собьёт!

Ха-ха, очень смешно, не нужно мне угрожать обязательными «целительными процедурами»! Ладно, я тоже не пальцем деланный.

— Я просто не мог вчера продолжать пить. А ты сейчас обижаешься из-за того, от чего почти весь мужской пол страдает! — рявкнул я. — Знаешь ли, самоирония и восприятие чёрного юмора — это как вода в Африке: есть не у каждого. И, видимо, вчера ты как раз выиграла в лотерее пустой стакан!

Мария сверлила меня недовольным взглядом. Окружающая нас стража также глядела на обоих, выпучив глаза, с тупыми рожами, пытаясь понять хоть что-то, не осмеливалась открыть даже рта. Так длилось около минуты, пока Мария не ухмыльнулась.

— Ладно, Лёш, за страдания всех мужиков прощаю тебе твою слабость. Счёт на табло один-один, мне зашла шутка про Африку и воду. Только, в следующий раз, когда решишь рассказывать мне всю ночь про богов в ответ на моё смиренное молчание и «понимание», будь добр, отблагодари хоть чем-то! Хотя бы выходным!

— Понял. — словно счёт не один-один, а разгромный, один — пять, кивнул я. Она весь день крутится, хрен знает сколько боролась за Беа, потом выслушивала меня, а в конце получила отворот-поворот и уже с рассветом, скорее всего, покинула мой шатёр, вновь отправившись спасать чужие жизни. Сильна, красивая, гордая, эх…