С лопатой, в своих «изысканных» по местным меркам одеждах, подхожу к той, кто замахнулась на подчинённую, на ту, кто даже свою лопату в ответ поднять на неё не смогла.

— Покажи, какую работу мы не сделали за прошлые два дня?

— А… ну… вы… Мы всё сделали, вы…

— Я сказал, показывай, — в ответ на её невнятное мычание, словно терминатор, требующий одежды у байкера, говорил я.

Фронтом работы стали восемь выгребных ям в стороне Пантер и Кетти. Как и говорилось старостами, возомнившие себя царями всего и вся кошки в край оборзели. И я, как тот, кто был тому причиной, пришёл исправлять их ошибки. Работы много, она вонючая, инструмент, как и материал, с которым предстоит работать — говно. Но я же Агтулх, а значит, мне всё по плечу!

Деревянная лопата раз за разом вгрызалась в говняную яму, делая её глубже и менее «говняной». Чувство мерзости, брезгливости и даже вонь, царившая там, никуда не исчезли даже на четвёртый час работы! (А ты как думал, Уилсон, пару часов посидел в говне и перестал его чувствовать? Да нихуя!) Я работал медленно, уверенно, запрещая кому-либо помогать в этом нелёгком и вонючем деле. Труд этот был действительно тяжёлым, и каждый видевший это, стоявший сбоку или проходивший мимо, задавался вопросом «Какого хуя говно чищу именно я?» На все перешептывания, держа рядом с собой ту самую говорунью, требовавшую от Чав-Чав третий день подряд грести говно, я требовал честного, моего ответа.

— Он чистит, потому что я, Кетти, нарушила порядок работ и заставила делать Чав-Чав то, что не хотела сама.

Ох, как же пугой, ремнями, палками по спине, плечам и заднице стегали её многочисленные кошечки-матери. Как же они её пиздили, каких только слов не кричали ей в спину, когда гордый я, отвергнув все предложения о помощи, лично, лопатой выгребал в тележку их дерьмо. Этот урок, старшая Кетти, которой годков-то сорок, если не больше, запомнит надолго. В принципе, как и я, запомню то, что сколько ты в говне не ройся, к запаху его никогда ты, бля, не привыкнешь!

Той же ночью.

Едва я отмылся, отделался от смрада «ароматических выгребных ванн», как уже к ночи ко мне с мольбами явилась помощница Марии. Думал, опять какая-то «дерьмовая» причина, конфликт! А нет, в этот раз всё оказалось куда страшнее. Там дамочка из недавних прибывших решила разродиться. И что-то пошло у них не так, не как положено у женщин. Чем и как я помогу, даже не знал, моё появление — просьба той, кто вот-вот могла отойти в свет иной вместе с нерождёнными детьми.

Высокая, плечистая, пухлая женщина с темно-каричневыми волосами и такими же глазами встретила мой визит тяжелыми, болезненными криками, от которых у меня аж зубы свело. Всё внутри меня сжалось, как гвоздём по стеклу, её крик резал мне сердце. Едва я пришёл, она, завидев меня, взмолилась, стала просить прощения, милости и помощи! Ей не могли помочь целители, включая Марию, и потому она решила обратиться к местным «святым». Её крики, её муки, усталые лица целителей, не видевших способа помочь бедной женщине… Теперь я был с ними в одной лодке и обязан разделить это бремя и возможные последствия.

«Что мне делать?» — выпучив глаза и с подрагивающими ногами, не сказал ни слова, но Мария поняла, выжимая полотенце, усталым голосом проговорила: — Придержи за плечи.

Рожаница, следя за мной, что-то бормотала, казалось, её лицо не может передать ничего, кроме боли… а она улыбнулась. И от улыбки этой, от силы и стойкости женской, в голове моей нечто щёлкнуло. Сейчас не я находился на этом «столе», а она, так почему же меня всего перекосило, а она улыбается?! Положив руки женщине на плечи, придерживаю их.

В моменты схваток даже сил и усилий четверых взрослых женщин едва хватало, чтобы сдержать беженку Беа. Мелкие помощницы всё крутились рядом, меняли воду, полотенца, шаманы что-то мычали на своём, Мария использовала исцеления, находясь на грани. Не знаю, сколько часов они боролись за жизнь этой роженицы, но с криками, слезами, мольбами, наконец-то мы услышали детский плач. Он был началом новой жизни и далеко не концом мучений Беа.

— Ещё один! — чуть ли не кричит Мария. И вторая жизнь так же приходит в этот мир, а за ней третья, четвертая и пятая! Я никогда такого не видел, не слышал, не знал и просто пребывал в шоке, про себя молясь всем богам, чтобы всё прошло хорошо. Под конец родов, с шестой жизнью, прозвучало невероятное по местным меркам:

— Самец, шестой оказался самцом, дар божий! — тряся над головой дитя с торчащей пуповиной, радовалась шаман. Видя и других, перепачканных в крови детишек, мне окончательно стало плохо. Настолько, что ноги подкосились, и под радостные восторженные крики и детский плач меня под руки волочили из шатра. Ебал я в рот такие приключения…

Кошки из моей стражи с благоговением хвалили за «помощь», за мою божественную силу и за нового самца, к которому я не имел никакого отношения. Они с улыбками и смехом пересказывали увиденное, в то время как меня на подходе к собственному дому вырвало. Много чего довелось увидеть на этом острове. Трупы, тяжелые раны, личности с потерянными конечностями — на каждого было тяжело глядеть. А здесь, скрючившись, закрывая глаза, я тотчас увидел повторение происходящего. Внезапно, как по чьему-то велению, всё на мгновение затихло. Мир вокруг, джунгли, стражницы и даже небо окрасилось в огненные тона. Две секунды в могильной тишине завершаются истошным криком и болью в моей голове. Нечто гнетущее, ужасающее повисло надо мной. Чувствовал, будто чья-то рука проникла в мою грудь, схватила и сжала сердце, заставляя меня кричать! И я бы кричал! Я хочу… но не могу даже пальцем пошевелить. Всё вокруг в крови, мои руки и ноги в крови, а я стою на коленях и гляжу на то, как, начиная с головы, гниют сопровождавшие меня стражницы. Как выпадают их волосы, глаза, как с одеждой кусками с тел сваливается кожа и мышцы. Крик в моей голове начал множиться. Появились новые, более низкие, зловещие и леденящие кровь голоса, с которыми я слышу следующее: