«Ну простите!» — глаз Гончьей нервно дернулся. С трудом промолчав, она села рядом с вырезом в скале, у двух, обнимающих друг друга скелетов. Их черные провалы глаз глядели друг на друга, а зубы… Языком пересчитав свои, почувствовав отличия в длине и числе, она предположила следующее:

— Кажется, это трупы Кетти. Зубы меньше и тоньше наших, ещё эти украшения странные.

— Как интересно… — крутя головой в поиске последней, третьей змеи, куда-то внезапно пропавшей, фыркнула Медоед.

— Да, и вправду, — не услышав сарказма в словах Рабнир, Гончья продолжает изучать мертвецов, место их погребения, а также фрезки и узоры внутри огромной пещеры. Над каменными ящиками, коих насчитывалось двенадцать, столько же и фигур существ, выцарапанных на скальной породе. Каждая из двенадцати имела свои уникальные отличия. Одеяние — главное из них. Кто-то был одет как собиратель, в левой руке держа кош, кто-то как воин, также держа в левой руке копьё. Каждый из двенадцати держал в левой руке нечто, олицетворявшее его суть. Правой же рукой все, как один, прикрывали глаза, частично заслоняя лицо. Лишь их рты были открыты Гончье. Двенадцать нависавших над ними силуэтов имели совершенно разные губы, зубы, улыбки и недовольные гримасы.

— Куда вы все смотрите… — разглядывая зловещие и в то же время величественные фрезки, бурчала под нос Гончья, — От чего или кого прячете свои глаза?

— Да не прячу я никого, это она от меня прячется! — думая, что подруга разговаривает с ней, рыкнула увлеченная Рабнир. Просунув руку под каменную плиту, она пыталась ухватить острозубую тварь, что уже в пятый или седьмой раз кусала её, обреченно шипя в дальнем углу. — Ай, сука, пизда тебе, сейчас я тебя кусать буду! — разъярённая очередным укусом, обернулась в свою боевую форму Рабнир, а после ударом могучего кулака расколола каменную плиту.

— Что ты делаешь? — отвлекшись от «великого, некогда забытого искусства», недовольная столь кощунственными деяниями, спрашивает Гончья.

— Еду добываю, не мешай! — схватив огромный кусок отколовшейся плиты двумя руками, с криком, Рабнир швыряет кусок, что был в раз шесть тяжелее неё, на метров десять в сторону, кроша одну из двенадцати гробниц.

— Остановись! — кричит на неё Гончья. — Это же святилище, это храм, не ломай их алтарь, у нас будут проблемы!

Внезапно её подруга, выпучив глаза и вправду замерла. Всего на секунд десять она на что-то смотрела с открытым ртом, а после, дернув правой рукой, завершила предначертанное — снесла своему ужину голову.

— Что ты там увидела?

— Камень.

— Дура, мы в пещере, тут повсюду камни!

— А этот красивый. — Медоед жестом подзывает и без того уже ковылявшую к ней Гончью.

Красный рубин, ограненный, размерами больше головы Рабнир, предстал перед глазами женщин. Огромный драгоценный камень покойница держала на животе. Казалось, именно его острая грань и стала причиной смерти той, кто был здесь захоронен.

— Какие странные одежды. Сколько она здесь лежит? А золото не потускнело, белая ткань не померкла, лишь плоть её стала прахом, в то время как кости поддерживают это сокровище, — говорит Гончья.

На мгновение обе замечают легкое сияние внутри рубина. И чем дольше женщины глядели на него, тем ярче оно становилось, постепенно превращаясь в дым, который, будто, искал выход из камня. Рабнир и Гончья переглянулись; с грозным лицом, наполненным решимости голосом, Гончья говорит:

— Мне не нравится этот камень.

Медоед, понимая (как ей кажется), о чём говорит подруга, отвечает, как некогда отвечал Агтулх.

— «А-аналгично»!

Камень вновь полыхнул красным светом, привлекая внимание обоих воительниц.

— Заберём его в деревню! — решительно выдает Гончья.

— Да, заберём, Агтулх точно знает, что это такое! — Соглашается Медоед.

Женщины закопошились. Рабнир вместе с руками покойницы вырывает камень. Гончья принимается ту раздевать, собирая золото и одеяния. Впервые кто-то на столько красиво одетый вот так бездарно лежал, и никто его не обчистил. Белоснежный шелк выглядел так, будто сама пыль и грязь боятся на него оседать, а драгоценности «Это то, за что меня точно похвалят!» — уверяли себя с улыбками на лицах Рабнир и Гончья. Кольца, ожерелья, серьги, даже золотые зубы, которые имела покойница, были отняты жадными до блестяшек «расхитительницами гробниц», сброшены в кучу. Они не знали в чём понесут, но были уверены, что тут ничего не оставят. Пока Рабнир через ладони просеивала прах, проверяя, нет ли в нём блестящего, Гончья, едва не забыв, что у неё нога сломана, принялась торжественно обыскивать других покойников, ища и связывая между собой старые ткани, шкуры, остатки чужой одежды.

— Может, я из костей корзинку сделаю? — глядя, как всё в руках Гончьей рвётся, спросила Медоед.

— Покойников не трожь. — ответила Гончья, подходя к тому месту, к саркофагу, который куском крышки разбила Медоед. Нечто странное выглядывало из темноты, скрученное, необычное по меркам женщин. Подозвав подругу, она велит Медоеду скинуть и эту крышку, под которой оказывается нечто, выходящее за рамки их понимания. Десятки рогатых черепов, странной формы, изогнутые мечи, наконечники для копий, а под ними мешки с всякого рода кругляшами разных цветов.