— Нас же больше, мы можем, мы должны! — кричала в истерике Крысиния, когда здоровенная наёмница Рагозии, закинув себе старуху на плечо, сиганула в реку. Они уплывали, с трудом борясь с потоком, наёмница видела, как тонут её соратницы, но по приказу адмирала была обязана спасти и защитить крысу.

Кому-то из армии удалось проскочить сквозь медоедов и безопасно преодолеть брод. Кто-то, как и десятница, продолжал бороться с течением, выгребал и собирался на противоположном берегу. Поражение — полное, безоговорочное. Надежда на то, что множество сестёр сумеют сбежать или просто попадут плен, закралась в сердце наёмницы, и тут же она вспомнила, с какой миссией шла их армия. Они шли убивать детей, вырезали стариков и, пощады к ним, даже если кто-то спрячется в этих проклятых джунглях, а потом сдастся без боя, не будет. «Нужно выбираться из этого ада, пока медоедам ещё есть кого убивать…» — выбирая в какую сторону бежать, размышляла наёмница.

С пеной у рта, на пределе собственных сил, Рагозская десятница вытаскивала крысу на берег. Рядом, на песке, пытаясь перевести дух, отдыхали ещё несколько женщин. Каждая из них тяжело дышала, набиралась сил и старательно делала вид, что не смотрит туда, на ту сторону реки. Бойня, расправа, уничтожение, добивание раненых и истребление последних, сбившихся в группы самых отчаянных воительниц. В начале, когда медоеды Федерации только-только показались в поле зрения, казалось, врагов в разы меньше. Но сейчас, через реку, глядя на ту армию, вывалившуюся на берег, ужас охватил всех, включая Крысинию. Страх затуманил ей разум.

— Отступаем, — харкая водой и хрипя легкими, сначала на четвереньках, потом на полусогнутых поползла к лесному массиву крыса. — Все, убегайте, бегите, к берегу!

Её крик, команду, услышали на противоположном берегу. Сердце наёмницы сжалось, она, подскочив к крысе, подхватила её, забросив на плечо, и тут же понеслась в заросли, следом за ней, с того берега к переправе двинулись «демоны» медоеды. Белый мех их окрасился в цвет крови. Безумие, радость бойни и победы, одержанной под новым руководством, закрыло в воспоминаниях женщин позорный разгром племени на берегу, когда они были под командованием Чав-Чав.

— Во славу Агтулх Кацепт Каутль! — воскликнула одна из медоедов. — Мы добудем голову их командира!

— УРА-а-а-а-а-а! — крик берсерков в женском обличье, восторженный, наполненный яростью и жаждой крови, раздался по ту сторону реки, заставив кровь в жилах республиканок стыть от ужаса и страха. Молодые, что слышали боевой рёв медоедов, в миг посидели, кто-то из стариков, с трудом пережив бойню, затем переправу, за мёртво свалился из-за сердечного приступа. Ужас — это то, что испытывали все, включая опытных наёмников, впервые столкнувшись с медоедами. Медоедов резали, били и как казалось убивали, стреляя в упор, а они, безумцы, демоны, продолжали жить, рвать и терзать врага, того, до кого могли дотянуться их когтистые лапы. Нигде, ни на землях Каолиции, ни в Империи, не было воинов более свирепых, отчаянных и диких, достойных хотя бы сравнения с медоедами. Тигрис, элитные наёмники самой адмирала Глатческо, в подмётки не годились тем, с кем сегодня довелось схлестнуться и проиграть войску Республики.

За отступающими началась погоня. Приказ «рубить и убивать всех» звучал со всех сторон, и чем ближе подходила погоня, тем громче кричали ищущие спасения, самые нерасторопные из республики. Ужас, испытанный на берегу, оказался несравним с тем, который наёмники и племена «предателей» испытали в гонке, ценой победы в которой являлась жизнь. Повсеместно голосами кетти, чав-чав, там и тут звучали призывы о помощи, крики, и те немногие, кто осмеливался замедлить бег, остановиться и прийти на помощь, либо заставали убитых товарищей, либо тех, кто голосами знакомыми и свойственными роду, заманивал убегающих в ловушку. Быстрее всех оказались именно наёмницы, те, у кого лучшие друзья — деньги, а жизнь — единственное, что могло быть ценнее денег. Они бежали быстрее всех, без оглядки, без сомнений, не оглядываясь на крики и мольбы менее удачных сестёр. «Каждый сам за себя… а я за двоих» — продолжая бежать с старухой на плече, недовольно бормотала десятница, подумывая, как бы ей сбросить дряхлый баласт.

Ночь, затем утро, короткий сон, после пробуждение от криков очередных несчастных, попавших в руки охотников за жизнями. Сутки десятница провела на ногах, со старухой, в окружении прибившихся к ней десятка самых сильных, выносливых и живучих воительниц самых разных племен. Они бежали, словно звери, которых вот-вот настигнет хищник. Сломя голову ломились в каждые кусты, каждый бурелом, падали, не отряхивались и вновь бежали, на протяжении двух ночей, пока на третью, волей случая, не забрели туда, куда не должны были. Старый могильник, сокровищница, которую так хотела ограбить адмирал Глатческо, встретила бегущих республиканок сотней трупов, разбросанных по ветвям деревьев и земле. Рядом с телами убитых республиканских шестёрок виднелись убитые воительницы с повязками Федерации. Тела двух армий, их оторванные конечности, были перемешаны между собой, разбросаны повсюду, и самый ужасающий путь, путь из крови и потрохов, вёл прямо в могильник. Всё кричало о том, что любой, кто решится спуститься в старый склеп, обречён. То же чувство ощутила десятница и все, кто бежал следом за ней. Однако крики, продолжавших гнаться за ними, настигавших медоедов, кетти и Чав-Чав, заглушили крик внутреннего я. Из донесений разведки сквозь склеп проходил длинный, сквозной подземный путь. Лучший из возможных путей, если хотелось оторваться от наводящих страх преследователей. Десятница Рагозии не знала, что первыми, склеп разграбили именно женщины Федерации, потому и решилась кинуться в катакомбы, надеясь, что медоеды, увидев огромное число трупов, замедлят ход, остановятся, прекратив преследование. Крысиния, видевшая всё это, после поражения, утратившая дар речи вздрогнула, поняла, ждать от безумцев разумности — это то же, что ждать от пожара хорошего урожая. Спуск под землю — самоубийство!

— Стой! — Воскликнула крыса. Сломленная, отошедшая от поражения, Крысиния знала, за этот разгром её казнят. В лучшем случае безболезненно, или когти медоеда — не самое страшное из убийственных орудий. Однако, впереди ждало что-то ещё более страшное.

— Заткнись кляча. — Не став даже слушать, отвечает десятница.

Высокие каменные ступени, как путь в подземное царство Мёртвого бога, вели всё ближе к истинной тьме, мраку, холоду и сырости, таившейся в глубине. Темнота поглотила отряд беглецов, паутина забилась им в волосы, насекомые, проснувшиеся, просачиваясь в землю, в поиске новых удобрений, заползали к ним в обувь и под одежду. Сквозь омерзение, личную неприязнь, покорив волей сильного характера страх, отряд продвигался по подземелью. Живые спасали свои жизни, и, следя за ними черными провалами глаз, белозубо усмехаясь, провожали многочисленных гостей мертвецы. Покойники, существа, лишённые тел, но душами ещё погребенные в склепе, оплакивали несчастных, тех, кто в поисках жизни набрёл на ту, кто всему и вся даровала лишь смерть.

Выйдя в центральный склеп, площадь с двенадцатью каменными саркофагами и одним главным в центре, десятница Рагозии вместе с отрядом и потерявшейся в пространстве Крысинией встречает на пути незнакомую девушку. Молодая, в изодранных, залитых кровью лахмотьях из красных одежд Республики. Она сидела на центральном, расколотом, сдвинутом склепе, внутри которого лежал скелет. Завидев гостей, незнакомка приподняла голову. В свете магического светлячка, использованного десятницей, заблестели серебряные волосы. В больших голубых глазах, словно в зеркале, глазах покойницы, отразился свет магического светлячка.