Инна замерла. Потом резко рассмеялась. Напряжение спало. Рука коснулась щеки Кости:

— Прости. Просто это прозвучало… ну как-то грубо. На контрасте. Ты такой… современный. А фамилия — как у крепостного.

Она вздохнула, положила ладонь на руку:

— Ладно. Пусть в документах будет Подкаминская, или останется Сафронова. А в жизни… в жизни будем просто Инна и Костя.

— Или просто — семья.

Тишина после этого повисла уже мирная. Печка, установленная недавно в бердоге, больше для антуража чем для отопления, тихо потрескивала. Вдруг от входной двери донесся голос Раисы Аркадьевны:

— Вы чего там бурчите как два самовара? У вас супружеская жизнь началась — а не заседание языкового института!

Они рассмеялись. И с этого смеха началась новая глава — бытовая, не всегда лёгкая, но уже своя.

Мы только начали собираться провожать Раису Анатольевну, сумка стояла полураскрытая, а на журнальном столике лежала кипа бумаг: справки, переводы, приглашения и копии. На плите закипал чайник. В этот момент кто-то постучал в дверь — коротко, уверенно, как будто знал, что застал нас дома.

Открывать пришлось самому. На пороге стоял человек в поношенном пальто, с затравленным взглядом, но одновременно и с какой-то странной уверенностью. В первый момент я его даже не узнал. Но Инна сразу побледнела.

— Опять ты Сережа… — выдохнула она, непроизвольно сжав в руке подол своего любимого кожаного плаща.

И только после этого, я сообразил кто к нам заявился.

— Нам нужно поговорить, — сказал он с кривой усмешкой, обводя взглядом комнату. — Я не мог уехать к себе, не поговорив. Мне больно… очень больно. — Еще раз осмотревшись, он как то беспомощно добавил: — Вы же уезжаете, да?

И прошёл внутрь, не дожидаясь нашего приглашения. Двигался как пьяный, но ни запаха, ни мутного взгляда не было. Зато был небольшой жест, привычный для меня и понятный для «Друга». Рука непроизвольно провела по лацкану пиджака, где обычно вшивают петлю микрофона. «Друг» тут же дал сигнал: радиоканал активен. Прием ведётся. Вероятный заказчик — ОБХСС.

— Я не понимаю, зачем ты пришёл, — Инна осталась у входной двери, сжав руки.

— Да просто… хотел в последний раз тебя увидеть. Перед тем как ты исчезнешь. Исаак, да? Или как тебя?

— Константин, — мой ответ прозвучал спокойно, но с лёгким металлическим оттенком.

Бывший повёл плечом, по-хозяйски сел на табурет, будто это он прожил тут не менее ста лет.

— Вы знаете, что этот человек… ну, не тот, за кого себя выдаёт? — он будто бросал реплики наугад, в надежде на реакцию. — Он крутится вокруг Исаака Марковича. Это ведь… ну, все знают, чем он занимается. А вы, Инна, как же вы? — его голос стал жалостливым. — Я думал, ты умная…

«Пора,» — я дал команду «Другу», и тут же по радиоканалу как бы просочился шёпот: сигнал ослаб, микрофон ведь работает на старом носимом аккумуляторе, который и подвел в самый важный момент. Хотя где то недалеко запись ведётся, но информации на пленке нет.

Инна молчала, затем вдруг подошла и холодно спросила:

— Тебе заплатили?

Сергей сначала даже не понял. Потом покраснел, будто попался, и замолчал.

— Можешь уходить, — я сделал шаг ближе к нему. — Пьеса закончена, и крайне плохо сыграна.

Он поднялся, посмотрел на Инну, потом на меня. Хотел что-то сказать, но не смог. Через минуту за дверью раздались его удаляющиеся шаги.

Мы с женой и тещей ещё долго молчали. Затем Инна села на подоконник и тихо спросила:

— Скажи честно. Ты мне всё рассказываешь?

— Всё, что могу.

Позже, вечером, Исаак, как бы между делом, сказал у подъезда тещи, заглядывая в салон нашей «Нивы»:

— Отныне вы — персона особого интереса. Будьте бдительны, как говорится. Не только здесь, но и за границей тоже.

— Спасибо Исаак…

Он улыбнулся, но глаза его оставались серьёзными. И в этот момент стало понятно: за нами смотрят, и может быть уже давно.

В берлоге стоял запах свежезаваренного чая и чуть подгоревших сухариков с тмином. Раиса Аркадьевна сидела у окна, закутанная в теплый клетчатый плед, и внимательно рассматривала через чашку с отбитым краем мою берлогу. Инна ходила туда-сюда, беспокойно — как кошка перед дождём. Наконец она остановилась напротив:

— Мама… Ну ты же понимаешь, что наша фамилия… она же звучит. А у него как кличка на спортплощадке! В паспорте это будет выглядеть вообще смешно. Особенно рядом с моим именем и отчеством!

Раиса молчала, делая глоток. Потом чуть кивнула в мою сторону:

— А твой муж, между прочим, сейчас сидит молча, хотя мог бы обидеться. Но не обижается. Это тебе ничего не говорит?

Инна надулась. Но тут же села рядом. Словно в детстве — когда мама начинала серьезный разговор, который невозможно прервать.