Позже, тем же вечером, Раиса Аркадьевна позвала Инну поближе к себе. За столиком, заваленным письмами, альбомами и старыми открытками, она достала из своей сумочки аккуратно сложенный лист бумаги.

— Слушай, доченька… Тут адрес. В Польше, в Варшаве. Это брат мой двоюродный — Станислав Януш Подкаминьский. Он когда-то работал в торгпредстве в Москве. Был у нас лет десять назад… Сказал, если что — обращаться можно.

Инна аккуратно взяла лист, погладила уголок:

— Он ведь в центре жил, помнишь? — Добавила теща.

Инна кивнула, глядя в окно, словно адрес напоминал ей целую жизнь:

— Улица Красиньского. Дом тринадцать, квартира сорок пять.

— Дочь, человек он добрый, надёжный. Жена у него, Гражина, врач. Так что если вдруг там… чего — не бойся. Поддержит.

Инна прижала бумажку к груди:

— Спасибо, мама. Очень вовремя.

Я, разбирая ящик с инструментами, тихо отметил этот адрес в памяти. И даже связал его координаты с картой, которую «Друг» заранее обновил. Всё было на месте, и это было к лучшему.

За окном сыпал плотный снег, двор госпиталя погружался в вязкую тишину зимнего утра. Мое первое рабочее утро после свадьбы началось в кабинете полковника Дубинского, где он расположился с чашкой бодрящего чая и ворохом документов, лежащих на его столе. Полковник задумчиво постукивал пальцем по ручке и внимательно изучал сводку перемещений личного состава.

— Значит, готовишься к марш-броску на запад? — голос его прозвучал почти без иронии, зато с оттенком понимания.

Кивок и молчание стали ему моим ответом. Полковник откинулся на спинку стула, потёр висок и начал раскладывать возможные маршруты:

— Есть три пути. Первый — простой, как армейская портянка: на поезде. Садитесь в Минске, выходите в Варшаве. Чемоданы в купе, мебель и техника — в контейнер, который уйдёт по железке. Проверено тысячами семей офицеров.

Пауза позволила обдумать сказанное. Полковник снова налил чаю в тонкую фарфоровую кружку с золотой каёмкой, пододвинул ближе:

— Второй путь — для эстетов. На ИЛ-76 или Ан-22, ВТА, налегке, только сумка. Всё остальное — опять-таки в контейнер. Минус: в Польше встречать будет кто-то из гарнизона.

Медленно подняв взгляд, он испытующе прищурился:

— Но тебе ведь покоя не даёт твоя «Нива», верно?

— Так точно…

Полковник усмехнулся и отодвинул чью-то медкарту.

— Третий путь — на «Ниве» с прицепом, через Брест. Но тут тебе обе таможни мозги выкрутят. Наша будет искать двойное дно, поляки — провокацию. Это ж тебе не картошку везти. Особенно с твоим внешним тюнингом. Даже не суйся. Лучше так: загоняй свою красавицу с прицепом в брюхо Ан-22. И сам туда же, с паспортом и командировочным.

Бровь полковника слегка поднялась, на лице промелькнула тень ехидства:

— Но учти, бесплатный сыр сам знаешь где… Что тебе за это тебе придётся… не знаю, но точно не деньгами, скорее всего своими руками. Лётчики — народ гордый, самолёт почуять могут по гудению пола. Что-нибудь попросят починить, это точно. Может, радиостанцию, может, систему подачи кислорода. Или флягу, где капает в кают-компании, подлатаешь. Ну, ты меня понял…

На прощание полковник встал, хлопнул папку с бумагами и бросил через плечо:

— Ты парень с головой, Борисенок, прорвёшься. Да ещё и дорогу протопчешь для других. Скажешь потом, как в Варшаве прижился. Там люди серьёзные.

Слова полковника остались в голове, главное что выход найден. Осталось только уладить формальности и собрать всё по списку.

Минское утро выдалось ветреным и тяжёлым. Воздух над аэродромом густо пропитался морозом, серое небо свисало над полосой, словно перина. Вдали, у ангара, уже ревел турбовинтовый гигант — Ан-22 «Антей», похожий на кита, способный спокойно проглотить всё, что погрузят в его брюхо. Грузовой люк был приоткрыт, изнутри вырывались клубы пара, словно зверь дышал в нетерпении.

Площадка перед грузовым терминалом заполнилась аккуратно расставленными ящиками и контейнерами. Среди них сияла отполированным корпусом моя Нива — та вторая, модернизированная, тёмно-синяя, с прицепом, в котором были надёжно упакованы вещи, детали, инструменты и кое-что ещё, что вряд ли вписывалось в рамки советской действительности.

К обшивке самолёта прислонился кто-то из экипажа — плотный мужчина в расстёгнутом комбезе, с меховой шапкой, откинутой назад. В зубах — полупотухшая сигарета, а из-под уса почему-то сочился дым.