– Погодите, какой еще Парочкин?
– повторила Елена с ужасом.
– О чем вы говорите, отказываюсь понимать! Мы же договаривались о культурной передаче?..

– Конечно, о культурной.
– Богаделов посмотрел на нее с подозрением, озадаченно.
– А готовим-то мы какую передачу, по-вашему? О спорте, что ли?

Елена без запинки читала текст перед камерами, но мрачнела все больше. Режиссер поминутно останавливала запись и включала микрофон в студии:

– Елена, пожалуйста, больше жизни. Ну что вы заснули, все у вас отлично получается, не переживайте. Улыбайтесь, улыбайтесь!..

Наконец Богаделов, наблюдавший это безобразие с экранов, не выдержал, развернул микрофон и раздраженно проговорил:

– Елена Васильевна, зайдите в мой кабинет.

Елена даже не указала ему на ошибку с отчеством, покорно отцепила от лацкана пиджака микрофон, с сердцем отодвинула стул и вышла.

– Что с вами происходит?
– вопросил красный от гнева Богаделов, опираясь обеими руками на стол.
– Почему вы отказываетесь улыбаться?..

Елена немедленно ощерилась по-американски, показав все тридцать два отменных зуба. Богаделов побагровел еще больше.

– Этот текст никуда не годится, - заявила она.
– Какой-то сироп. С этаким стебочком. Пикантный, я бы сказала, сиропчик. Для притомившихся от ночной жизни, для тех, кто жизнью вообще не слишком обременен.

Богаделовское лицо приобрело сиреневатый отлив, продюсер просто слов не находил, и Елена испугалась, что его хватит удар. Но синева сошла, и Богаделов сел в свое начальственное кресло, соединил кончики пальцев рук и сквозь них рассматривал Елену. Вероятно, так экзекутор смотрит на будущую жертву. Но Елена не собиралась принимать любезно предложенную роль, она уселась напротив в кресло для посетителей и стала ожидать ответа, борясь со жгучим желанием развить тезисы. Сейчас не ее ход. И она намерена переждать размышление соперника, сколько бы оно ни продлилось.

– Понимаете ли, в чем дело, уважаемая Елена Андреевна...
– Богаделов начал мягко, очень мягко, как беседу с умалишенным ребенком.

– Алексеевна, - вежливо напомнила Елена.

– Да-да, Елена Алексеевна. Извините, - поправился Богаделов.
– Так вот, понимаете ли, уважаемая Елена Алексеевна, в чем дело... Законы, по которым работает телевидение, сложнее, чем кажется на первый взгляд. Вы не можете их разрушить. В телевидении и, как вы выразились, в жизни вообще существуют определенные правила, и действовать надо, согласуясь с ними, нравится это нам с вами или нет. Закона Ломоносова-Лавуазье еще никто не отменял, изящно закруглил он тираду.

– А что это за закон?
– осведомилась Елена, снимая с юбки придуманную пушинку.

– Не важно, - отстранил вопрос Богаделов.
– Вы общую мысль уловили?

– Не вполне, - вежливо призналась Елена.
– Вы хотите сказать, что эти самые загадочные телевизионные законы вкупе с законом сохранения энергии и прочими предписывают никак не выдвигаться из серой массы?

Елена сознательно применила прием из неписаного учебника по женской логике, и Богаделов был сбит с панталыку.

– Ведь то, что вы предлагаете, будет означать еще одну никакую передачу об околохудожественных, псевдомузыкальных, якобы литературных кругах. Настоящие события пройдут мимо, не замеченные и не оцененные. Сюжет о поисках модного художника - это, конечно, прекрасно. Но где серьезные размышления о том, как трудно молодому автору пробиться, быть замеченным, найти доброжелательного, пристального критика, который честно и добросовестно займется им, всерьез укажет на ошибки, а не кинет нечто походя, аллюзии, мол, постмодернизм?..
– Елена говорила с нарастающим жаром.
– Почему мы не скажем, что процветает поденщина, деньги значат больше таланта, а эпатаж забивает все живое? А вы мне лепите сюжеты о бездарностях, на них же смотреть тошно! Где живые лица, в конце концов? Разве можно с такими лицами быть в искусстве? Вы посмотрите на них, изломанные хлыщи, манерные дамочки, силятся изобразить из себя невесть что. А что они сделали, что сотворили? Какие гениальные мелодии посетили их в минуту вдохновенья? Четыре аккорда? И это вы зовете музыкой?.. После Моцарта и Гайдна?

Богаделов снял очки и прикрыл глаза рукой. Елена воодушевленно продолжала:

– Мы живем во время, когда происходят события, в которых явлен великий дух народа, вся его кротость и самопожертвование. Мы живем в эпоху очередных переломов и тотальной войны каждого со всеми и всех против каждого. Помните, поэт сказал: бывали хуже времена, но не было подлей. Так вот, это о нашем времени. Надо не о законах рынка думать, не о том, понравитесь ли вы публике. "Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести". Полки, понимаете? А вы кого хотите вести и куда? Странную группку недотеп в страну бутафорского шоу-счастья?

Не отнимая рук от лица, Богаделов неожиданно высоким голосом промычал что-то невразумительное, и плечи его затряслись. Елена взирала на него победно. Она, может, полк на атаку и не вдохновит, но Богаделова, похоже, проняла.

Богаделов открыл лицо и отвалился в кресле, и обескураженная Елена увидела...

Он смеялся! Самым похабным образом издевался над нею и над тем, что она говорила. Елена побледнела и встала, ей больше нечего здесь делать. Богаделов сделал движение рукой, предлагая задержаться, и она, пожав плечами, опять села в кресло. Доиграем.