Шрифт:
В каюту вошел посланный Войновичем мичман с «Преображения». Он протянул Ушакову конверт.
– Обожди, братец, я тебя кликну, – сказал Федор Федорович, принимая конверт.
Мичман вышел.
Ушаков разорвал конверт и снова увидал знакомые адмиральские каракули:
«Поздравляю тебя, бачушка Федор Федорович. Сего числа поступил весьма храбро: дал ты капитан-паше порядочный ужин. Мне все видно было».
– Интересно, куда он запрятался на время боя? В льяле [47] , должно быть, хоронился? «Мне все видно было». И это говорит адмирал, командир эскадры! – презрительно качал головой Ушаков, читая.
47
Льяло – место в трюме, куда стекает скапливающаяся вода.
«Сей вечер, как темно сделается, пойдем на курш 050 к нашим берегам. Сие весьма нужно. Вам скажу после…»
– Чего там – после? Этакий секрет. Я и сейчас знаю: струсил, Марко Иванович. Рвешься поскорее на берег – там безопаснее!
«…А наш флотик заслужил чести и устоял противу этакой силы».
– «Флотик»… – Ушакова даже передернуло. – Вот дурак, прости господи!
«Мы пойдем в Кезлову [48] : надобно мне доложить князю кое-что!»
– Понятно: похвастаться, что контр-адмирал Войнович выиграл сражение у острова Фидониси! Теперь ты будешь говорить так. Пули лить ты мастер. Да только вряд ли поверит тебе князь Потемкин. Мордвинов – тот нарочно сделает вид, что поверил!
48
Кезлов (Гезлев) – Евпатория.
«Прости, друг сердечный. Будь, душенько, осторожен…»
– Тьфу! – плюнул Ушаков. – Ей-ей, как невеста жениху! Ох и льстец! «Друг сердечный – таракан запечный!» Знаем мы таких «друзей»!
«Сей ночи, чтоб нам не разлучаться, я сделаю сигнал о соединении, тогда и спустимся».
– Держится за меня, как малое дитя за нянькину юбку. И это – контр-адмирал. Ничтожество! «Мне все видно было!» – передразнил Ушаков. – Еще бы не видеть, как с этого знаменитого «крокодила» перья летели. «Флотик»! Эх ты, зейман!
Ушаков со злостью швырнул записку Войновича на стол.
VIII
Пока шли к Севастополю, Войнович продолжал трусить и слал записки Ушакову, прося помощи:
«Друг мой, Федор Федорович! Предвижу дурные нам обстоятельства. Сего дня ветр туркам благодетельствует, а у нас нет его, фрегаты упали под ветр. Если да приблизится он, то должно нам строить поскорее линию и приготовиться к бою. Если бы фрегаты не были так увалены под ветр, мы достигли бы гавань, но что делать, судьба наша такая, надобно делать все, что к лучшему. Дай мне свое мнение и обкуражь, как думаешь, дойдем ли до гавани… Пошли к фрегатам, чтоб поднимались к ветру, да сам не уходи далеко, о чем да сам ты знаешь».
Но чуть только эскадра втянулась на севастопольский рейд, как сразу все резко изменилось. На берегу адмирал мог обойтись и без «друга сердечного» «бачушки» Федора Федоровича. Очутившись в безопасности, Войнович уже оставил лесть и притворство и показал свое настоящее лицо мелкого завистника и интригана.
Он не мог примириться с тем, что Ушаков оказался победителем, а он должен остаться в тени. Ему было стыдно признаться, что такую блестящую баталию выиграл начальник его авангарда, а он, командир всей эскадры, оказался простым наблюдателем.
И Войнович постарался представить дело в совершенно ином свете.
Прежде всего он притворился контуженым, чтобы все видели, что адмирал не щадил себя в бою.
На берег его снесли на руках, а там усадили на носилки. И он сидел, вытянув одну ногу (которая считалась контуженой), точно Карл XII под Полтавой, и при этом не забывал гордо держать голову, как подобает победителю.
Ушаков, увидя такую картину, в первую секунду поддался на эту удочку и с живым участием спросил:
– Что с вами, Марко Иванович?
Он был удивлен: Войнович так часто писал ему все эти дни и ни разу не обмолвился о том, что контужен. Но адмирал обдал его уничтожающим взглядом своих бараньих глаз и, как оскорбленная невинность, сказал:
– Удивляюсь вам, капитан Ушаков: ведь мы не с прогулки возвращаемся!
Всем встречающим на Екатерининской пристани должно было быть ясно: на берег сходит боевой адмирал, контуженный в бою, а вот идет целый и невредимый начальник его авангарда.
Ушаков понял, что скрытая вражда окончена и поединок вступил в новую фазу.
Федор Федорович не боялся за себя. Он беспокоился за команду своего корабля и фрегатов, боялся, что его мужественные матросы и офицеры могут остаться без должного вознаграждения.
И опасения Ушакова оказались верными.
Войнович в своем донесении Потемкину совершенно извратил настоящую картину боя, представив дело так, будто не авангард и не Ушаков решили исход баталии.
Чтобы восстановить истину, Ушаков написал обо всем Потемкину.
Он рассказал князю о своих взаимоотношениях с Войновичем.