– Так, так. Истинная правда! И скажите, как верно, словно там были, – умилился Федор. – Поёшь, и вся душа поет!..

– А на море небось этого нет? – спросил гость.

– Где там! На море что? Вода и вода. Ни травки, ни цветочка. Одни волны. И качает тебя и купает. Сказано, ваше сиятельство: хляби!

– А ты почему величаешь меня «ваше сиятельство»? Помилуй бог, я не князь!

– Хотя бы и не князь, а лучше князя! Так понимаете все наше… Что же это я тут стою?! Простите, ваше сиятельство!

Он проворно соскочил с подоконника:

– Вы к Федору Федоровичу пожаловали?

– Да, заехал проведать дорогого друга.

– Прошу покорнейше садиться. Они сейчас будут. Может, умыться желаете с дорожки?

– Облиться бы водой хорошо!

– Извольте сюда, ваше сиятельство!

И Федор увел гостя.

Адмирал Ушаков вошел в переднюю и удивленно остановился. У окна сидел какой-то пожилой человек в полувоенном зеленом кафтане. Он смешно клевал толстым красным носом – дремал.

«Это какой же пьяница к нам затесался?» – подумал Федор Федорович.

Пьяных он не переносил.

Ушаков подошел к человеку и потряс его за плечо:

– Проснись!

Человек недовольно открыл глаза.

– Я вовсе не сплю, – неласково ответил он.

– С какого корабля?

– Как – с корабля? Я не на корабле, а на тройке приехал.

– Откуда?

– Из Знаменки.

Ушаков удивился: из какой такой Знаменки?

– Как – из Знаменки? Верно, из Херсона?

– Нет, из Знаменки. В Херсон мы тольки еще едем, – упрямо твердил угрюмый человек.

– А ко мне по какому делу?

– К вам? В гости.

– Тебя как звать?

– Прохор Иванович Дубасов.

– Что-то не помню, – нахмурился Ушаков. Подумалось: «Может, какой-либо крепостной из вотчины, кого не знаю?» – Ты тамбовский?

– Нет, московский.

– Ничего не понимаю.

– А тут и понимать-то нечего!

– Да ты кто? – начинал уже терять терпение Федор Федорович.

– Так бы и спрашивали: я камардин его высокопревосходительства графа Ляксандры Васильича Суворова-Рымникского!

– Один?

– Зачем один? С им самим.

– А где же Александр Васильевич?

– Тама, лясы точит, – указал Прошка на комнаты.

– С кем?

– Да бог его знает. Он со всяким горазд.

Ушаков бросился в комнаты. За ним, позевывая, не спеша двинулся Прошка.

В столовой сидел освежившийся после купанья Александр Васильевич Суворов и пил квасок. Перед ним стоял сияющий денщик Федор.

– Ваше высокопревосходительство, Александр Васильевич, как я рад! – сказал Ушаков, идя к Суворову.

– Без чинов, без чинов. Здравствуй, дорогой Федор Федорович. Дай я тебя обниму, нашего черноморского героя!

Суворов обнял Ушакова и, целуя, каждый раз приговаривал:

– Фидониси, Тендра, Гаджибей, Калиакрия!..

– Александр Васильевич, ежели я начну перечислять все ваши подлинно блистательные победы, до утра здороваться придется!

Суворов смеялся:

– Это правда: у меня именин много – Туртукай, Козлуджи, Кинбурн, Фокшаны, Рымник, Измаил… Много, много, всего не упомнишь!.. Я, Федор Федорович, еду к новому назначению, в Херсон. Опять будем соседями. Вот умылся у тебя с дороги, квасок пью. Скворушка меня угощает.

– Ну какое же это угощенье! – поморщился Ушаков. – Беги к повару, чтоб живее, и… – обернулся Ушаков к денщику.

– Понимаю, ваше превосходительство, – ответил Федор и убежал.

– А не рановато ли обедать? – глянул Суворов.

– Нет, нет. Уже вторая склянка. Покушаете нашего флотского борща.

– С перцем?

– С перцем, – улыбнулся Ушаков.

– А денщик у тебя, Федор Федорович, расторопный. И к тому же пиит!

– Болтун! – махнул рукой Ушаков.

– А ты чего? – уставился Суворов на Прошку, который стоял у двери.

– Раз я ваш камардин, то где же мне и быть, как не при вас?

– Вот видал, какой у адмирала денщик? Вежливый, не такой, как ты. Не денщик, а поэт!

– Поет-то поет, да посмотрю, где сядет… – мрачно буркнул Прошка.

– Конечно, поет. И поет нежным тенорком. А ты рычишь басом. Ровно из винной бочки.

– Бас во сто раз лучше тенора. Недаром все протодьяконы – басы!

– Твоя фамилия как?

– Ай позабыли? Прохор Дубасов.

– А его – Скворцов. Не зря говорится: по шерсти и кличка. Назван – Дубасов, стало быть – дубина. А то – Скворцов.