Прошка угрюмо сопел.

– А вот это знаешь кто? – указал Суворов на Ушакова. – Его превосходительство вице-адмирал Федор Федорович Ушаков. Сам Ушак-паша. Он, брат, на море хорошо турка бьет!

– А мы их разве плохо бивали?

– Так это – на суше, а то – на море. На море труднее.

– На море легше…

– Это почему?

– Пробил евонную посудину, они все и пойдут на дно…

– Ну, ступай к Федору, помоги ему! Только в графины не больно заглядывай!

– Скажете! – уже веселее ответил Прошка и быстро исчез.

Во время обеда они говорили о войне с турками. Александр Васильевич охотно рассказывал о Кинбурне, Рымнике, о штурме Измаила, в котором участвовала и лиманская флотилия. Просил Федора Федоровича побольше рассказать о своих морских викториях.

Но Ушаков не умел говорить пространно. Все победы в его рассказе уложились в полчаса.

– Я вижу, дорогой Федор Федорович, у нас много общего в тактике, – сказал Суворов. – Вы ведь тоже исповедуете: «глазомер, быстрота, натиск»?

– Глазомер и натиск у меня, может, и есть, а вот быстротой похвастать не могу: турецкие корабли, к сожалению, лучшие ходоки, чем мои.

– Но вы ведь не раз нападали на них как снег на голову?

– Бывало, – улыбнулся Ушаков.

– Внезапность – та же быстрота. Главное – напугать врага: напуган – наполовину побежден. А вас и меня турки боятся. Одного нашего имени. Недаром прозвали по-своему: вас – Ушак-паша, меня – Топал-паша [70] .

Не забыл Суворов и чуму в Херсоне.

– Победить чуму – это, помилуй бог, стоит Измаила! – восторгался он.

– Вы меня захвалите, Александр Васильевич! – смутился Ушаков.

Вспомнили о графах Мордвинове и Войновиче. Суворов презрительно отозвался о них обоих:

– Немогузнайки. Паркетные шаркуны!

Помянули и покойного князя Потемкина.

Ушаков, зная, что Потемкин относился к Суворову несколько иначе, чем к нему, не особенно распространялся о своем благодетеле.

– А ведь и я – моряк, – сказал вдруг Суворов. – Я имею морской чин!

– Какой? – заинтересовался Ушаков.

– Помилуй бог, я – мичман. Экзамен даже выдержал!

– Ешьте лучше, чем всякую-то юрунду сказывать! – буркнул Прошка, который помогал Федору подавать на стол. Прошка был недоволен, что барин так унижает себя: Ушаков – адмирал, а Суворов – только мичман.

После обеда Суворов лег на часок отдохнуть.

Проснувшись, начал собираться в путь: он хотел выехать из Николаева вечером, по холодку.

– Ну, до свиданья, дорогой Федор Федорович! – обнял он на прощанье Ушакова. – Прошка, дай-ка рубль!

Суворов никогда не носил при себе кошелька.

– Зачем вам?

– Давай, не разговаривай!

Прошка нехотя достал рубль.

– Вот возьми, Скворушка, – протянул Суворов ушаковскому денщику.

– Благодарствую, ваше сиятельство! Век буду его хранить!

Ушаков тоже подарил целковый Прошке.

– А ты, Прошенька, что же станешь с ним, батюшка, делать, а? – умильно спросил Суворов, подмигивая Ушакову.

– Какие вы любопытные…

– Нет, нет, нет, а ты все-таки скажи нам, а?

– Известно что, – весело ответил Прошка, – выпью за их здоровье.

– А беречь не будешь?

– Ежели б ето медаль в честь их превосходительства была выбитая, ну, тогда еще, конечно, может… А то на ём – императрица. Таких рублев у нас по всей Расее мильён ходит. Что ж его беречь?

– Ах ты, Прошенька, нет в тебе чувствительности! – смеялся Суворов, садясь в коляску.

– Счастливой дороги, Александр Васильевич! – провожал Ушаков.

– До свиданья, Федор Федорович, голубчик! До свиданья, русский герой. Теперь снова будем вместе защищать отечество!

– С вами, Александр Васильевич, на любого врага!

И они расстались.

Но их боевым знаменам суждено было встретиться еще раз, под небом Италии.

И там их вновь осенило лучезарное солнце победы.

Разгромив столько раз турок на Черном море и отстояв Севастополь, Ушаков мог теперь с полным правом и гордостью писать: «благополучный Севастополь». Он так и ставил под всеми своими письмами. И это соответствовало действительности: Севастополь стоял прочно, рос и цвел. Все его враги – и ближние и дальние – были повержены.