За окнами зеленел Петрозаводск, весь в цветении садов, и было так отрадно ощущать покой бытия. Всё! Теперь он дома. В этот день они многое обговорили, о многом переспорили. Это был хороший день - для Небольсина, и для Спиридонова - тоже. Аркадий Константинович уяснил свое положение на стороне большевиков, Спиридонов же получил инженера на магистрали, который его никогда не подведет... И магистраль знает отлично!

– А куда мне теперь?
– спросил Небольсин.

– Нам от тебя, - отвечал Спиридонов, - не требуется ни стрельбы, ни пафоса. Езжай на депо, там рабочие складывают бронепоезд. Инженеры там больше саботажники. Тянут! Спецов мало... Но есть слесаря, сормовские и обуховские, которые давно из Мурманска, еще при Ветлинском, удрали. Они тебя знают. Вот ты с ними сцепись в одну шестеренку и - давай, Константиныч, давай как можно скорее... Нам "бепо" во как, позарез, нужны!

Потом, когда прощались, Спиридонов задержал Небольсина.

– Я понимаю, - сказал он, потупясь, - тебе после Печенги и подкормиться бы не мешало. Да уж ты извини, брат, у нас ничего нету... Вот погоди до осени. Картошка вырастет, опять же сады уберут... Как-нибудь выкрутимся - не подохнем!

Небольсин пожал ему руку:

– Знаешь, Спиридонов, не городи ерунды. Мне ведь известно, что у вас ничего нет. И не за хлебом я пришел к вам...

Он стал налаживать на заводе бронирование платформ, годных для установки орудий. Пришлось кое-что почитать: не все было ему знакомо. Он вспоминал французский бронепоезд, который прорывался по Мурманке до самой Званки. Эдакая лавина брони и литых колпаков, не знающих преград... Красный "бепо" получался неказистым, но хотелось придать ему особую мощь и жизнестойкость.

Потекли дни - трудные. В грохоте, в голоде, в огне.

Он не узнавал сам себя: Небольсин сильно изменился.

Глава двенадцатая

В канцелярии Миллера было пусто, только несчастный Юрьев американской бритвой точил карандаши для его превосходительства. Евгению Карловичу очень нравилось, как точит карандаши бывший председатель Мурманского совдепа. Юрьев был мрачен: это все, что ему осталось, - точить карандаши да подшивать входящие-исходящие с астрономическими номерами.

"Да, - признался он себе, - было же времечко... Только что портретов наших на улице не вешали, а так... Все было".

Вошел лейтенант Басалаго, вертя ключик на пальце.

– Здравствуй, Лешка! А тебе привет от Брамсона.

– Пошел он со своими приветами, монархист кривобокий... А впрочем, как он там поживает?

– Да ничего... Пишет, что с Ермолаевым служить можно. Не жалуется. Сейчас в Мурманске ведь тихо, а все начальство в Кеми, поближе к фронту. Знаешь, что я тебе скажу: может, это и хорошо, что мы из Мурманска удрали...

– Боишься, скнипа?
– спросил Юрьев, язвительный.

– Я немного знаком с церковнославянским, - ответил Басалаго.
– И за то, что ты меня окрестил гнидой, можешь получить оплеуху... Я не посмотрю, что ты где-то там боксировал!

Лейтенант воткнул ключ в несгораемый шкаф, тонко пропели внутри потаенные пружины. Открылась бронированная дверь, и Басалаго вынул оттуда святая святых - списки белогвардейцев и их семей, которые, в случае натиска большевиков, должны быть эвакуированы с севера в первую очередь.

– Не будем ссориться, Лешка, - сказал примирительно.
– Нас с тобой большевики на одном сучке вешать будут.

– Ты меня плохо ценишь, - с гордостью возразил Юрьев.
– Меня Ленин сам Ленин!
– поставил вне закона. Меня повесят на верхнем сучке, а тебя где-нибудь в низу елки. И ты будешь задевать землю ногами, обутыми в лакированные американские "джимми".

– Хороший у тебя юмор, Юрьев, - ответил Басалаго, садясь со списками к столу.
– Просто душа радуется, как послушаешь.

Замолчали. Юрьев чинил карандаши. Басалаго листал списки беженцев, помеченные грифом "Секретно, для служ. пользования". Проснулась за окном муха и стала жужжать.

– Смотри-ка ты, а?
– удивился Басалаго.
– Ванька Кладов тоже в эти списки, подлец, затесался. Кому-то, видать, крепко в лапу сунул, чтобы обеспечить себя каюткой до Европы...

– Вычеркни его, - хмуро подсказал Юрьев.
– Пусть и он на нашей праздничной елке болтается. Шкура поганая!

– Вычеркиваю, - рассудил Басалаго.
– В самом деле, по Ваньке давно веревка плачет... даже английская!

Внезапно кровь отхлынула от смуглого лица Басалаго, он закусил коричневую губу и откинулся на спинку стула. Юрьев заметил волнение лейтенанта и подошел к нему.

– Не лезь!
– крикнул Басалаго, закрывая списки ладонью.
– Тебя это не касается... Иди чини карандаши свои!

Но дошлый Юрьев все-таки успел заметить, что красными чернилами лейтенант уже вычеркнул из списков княгиню Глафиру Вадбольскую с ее маленькой дочерью.

– Ты не имеешь права этого делать, - заметил Юрьев, возвращаясь за свой стол и берясь за бритву.

– Имею... я имею, - нервно произнес Басалаго.

– По какому же праву?

– По праву... любви!
– отозвался Басалаго.
– Лешка! Поверь, я люблю эту женщину... С первого взгляда! Навеки...

– Ты ненормальный, - сказал ему Юрьев.
– Эта дамочка тебя и на порог не пустит. Говорят, у нее муж был крупная шишка в армии Краснова, и теперь она овдовела. И найдет для себя кобеля получше тебя... Что ей взять-то с лейтенанта?