Детектив устало повернулся и направился к телефонной будке. Войдя в нее, опустил десятицентовик и услышал, как он звякнул, падая в железный ящик.

Капитану не понравится, что они оторвались, но он должен предупредить, что парень может внезапно напасть. Он стал набирать номер.

Стрэнг опустил телефонную трубку и задумчиво посмотрел на Бейкера.

— План сработал отлично, — мрачно сказал он. — Но и удар тоже был хорош. Он сбил с ног Макгоуэна в метро и ушел от него.

— Вместе с девушкой? — спросил Бейкер.

— Да, — кивком подтвердил Стрэнг. Бейкер потянулся за сигаретой.

— Помоги им, Боже, если бандиты отыщут их раньше, чем мы.

— Если это произойдет, то было бы лучше, чтобы твой рапорт об отставке был готов и отпечатан на машинке, — с тяжким вздохом сказал Стрэнг. — Мой уже лежит в верхнем ящике стола.

В Нью-Йорке осталось немного мест, которые сопротивляются расширению строительства современного дешевого жилья так успешно, как верхняя Парк-авеню. Одна из причин этого — здесь находится торговая мекка испанского Гарлема. Рядом с путями Центрального железнодорожного вокзала Нью-Йорка, от платформ которого то и дело отходят пригородные поезда, доставляющие пассажиров с льготными сезонными билетами к их крохотному месту отдыха в пригороде, располагается один из последних открытых рынков города.

Люди, продающие здесь товары и совершающие покупки, в большинстве своем выходцы из Пуэрто-Рико. Они составляют веселую, красочную толпу, двигающуюся среди торговых повозок и возле витрин магазинчиков, беззаботно и радостно галдящую, несмотря на свою бедность, как у себя на родине, на своем тропическом острове.

Имеются и отели в этой части Парк-авеню. Они не очень похожи на своих собратьев, расположенных ниже по той же улице, но выполняют то же назначение. Это места, где можно поспать и поесть и где усталый путник может получить приют. Главным различием между отелями, помимо меблировки и оборудования, является форма оплаты за услуги. В фешенебельных отелях принимается оплата по кредитным карточкам, в отелях испанского Гарлема — только наличными.

Чезаре отошел от окна, когда по рельсам мимо отеля “Дель-Рио” прогрохотал поезд. Посмотрел на Люк, сидящую в кресле и просматривающую утренние газеты. Закурил.

— Неужели ты не можешь заняться чем-нибудь еще, вместо того чтобы читать целый день эти проклятые газеты? — спросил он.

Люк взглянула на него. Всю неделю он находится на грани нервного срыва, очень раздражителен. Прошло уже более двух недель, с тех пор как уехала Илеана, а они сидят взаперти в этом номере, почти не покидая его.

Вначале это казалось забавным. Они смеялись над всеми маленькими неудобствами: текущим водопроводным краном, скрипящей кроватью, провалившимися сиденьями кресел. Постепенно убожество обстановки стало раздражать их и перестало казаться смешным.

Люк первая поняла, что происходит. Женщины приноравливаются к тем или иным ситуациям гораздо быстрее мужчин. У них больше терпения. Они лучше приспособлены к ожиданию — и духовно и физически.

Обычно приход месячных предварялся у нее тянущей болью внизу живота. Но пока ничего не было, никакого намека на боль. Где-то шевельнулась мысль, уж не забеременела ли она, — задержка уже больше недели, а раньше у нее никогда не было задержек.

— Почему бы тебе не прилечь и не отдохнуть, — сказала она спокойно.

Чезаре обернулся и свирепо взглянул на нее.

— Отдохнуть? Я только это и делаю в этой вонючей дыре! Ем жирную пищу и сплю в грязной постели! Я сыт этим по горло!

— Но жить так лучше, чем быть мертвым, — возразила Люк.

— Иногда я сомневаюсь в этом, — сказал Чезаре, подходя к окну и выглядывая на улицу.

Она снова уткнулась в газеты, но его голос отвлек ее от чтения:

— Я привык видеть людей, похожих на этих прохожих, у себя в деревне, в Италии, когда был маленьким мальчиком. Посмотри на них. Они улыбаются, кричат, роясь в земле в поисках пищи.

Люк встала с кресла и присоединилась к нему.

— Мне они кажутся вполне счастливыми, — заметила она, глядя вниз. В голосе Чезаре слышалось изумление.

— Этого я никогда не мог понять. Что делает их такими счастливыми? Что у них есть такое, чего не имеем мы? Неужели они не понимают, что мир создан для немногих — для тех, кто может взять? Они должны бы знать об этом. И все же они довольны, улыбаются, смеются и рожают детей. Чем же таким они обладают, чего нет у нас?

Люк вспомнила, как, будучи маленькой девочкой, испытывала волнение и радость, когда ездила в город за покупками. Бедный Чезаре! В мире столько вещей, которых у него никогда не было!

— Может быть, это надежда? — высказала она предположение.

Чезаре посмотрел на нее сверху вниз.

— Надежда? — рассмеялся он. — Это слово придумали мечтатели.

— Может быть, у них есть вера, — пыталась она убедить его.

— А это слово выдумали священники, — продолжал он смеяться.

Она не отрывала своей ладони от его обнаженной руки. Пусть с этим прикосновением в него перейдет ее знание жизни, то мироощущение, которое ей присуще.

— Может быть, у них есть любовь? — нежно сказала Люк.