Поворошил под столом кучу бумаги и непонятных плакатов, сел в кресло. Ржали кони. Трубили в отдалении трубы. Плыла синева за окном.

Стрельцы ввели пойманного человека. Это был снятый с бившейся уже машины пилот. Мягкая рыжая борода ярко горела от крови. Несло от кожаной куртки маслом. На Иоанна с любопытством уставились серые веселые глаза.

– Кто таков?
– припадая на посох, спросил Грозный.

– Летчик.

– Приказный, стало быть? А куда ж бояре те сгинули?

Пленный пожал плечами и усмехнулся.

– И откуда вы взялись, мать честная?!.

– Как звать?

– Драной, Иван Иванович.

– Эк, сиганул!-вскипел Иоанн.- Был Ивашко- стал Иванович! Сказывай, в чем вера твоя?

За окнами возрастал трубный звук; временами он походил на рев страдающего животного.) Летчик сказал: - Вера моя: "бояр" твоих бить смертным боем, за волю народную страдать, за других душу свою положить!

Поднялся Иоанн, раскрыл рот, задышал, как рыба.

– Што же, вера сия - твоя токмо, али всех твоих товарищей?

Улыбнулся пилот.

– Одна у нас вера: с "боярами" всего света биться!..

И вдруг замолчал, прислушиваясь, и задорно, вполголоса запел: "Долой, долой монахов, долой долой попов!.." Наши идут!
– чуешь, старик, а?

Наплывая откуда-то из-за реки, росла и ширилась песня:

...Ребята, не робейте!

Не страшно пасть в бою.

У Грозного отбейте республику свою!

Эх, вспомним ночь глухую,

весь в громе Перекоп.

Мы, время атакуя,

стрельцам ударим в лоб!

Полмира уж алеет,

и нас не проведешь.

Товарищи, смелее!

Опричнину - даешь!

"Лихая песня,- подумал Грозный.- Не тоже моим людям слушать!" Быстро подошел к пленному, взял его за плечи и пристально посмотрел в серые глаза. Секунду длилось молчание. Внезапно царь отступил и, серея лицом, стал пятиться к окнам. В то же мгновение в комнату проник сильный, ровно нараставший гул.

Небо полнилось упругим железным шумом и рокотало. С севера неслись два самолета; за ними глухо громыхали взрывы.

– Драные летят!
– кричали в страхе, задирая головы, стрельцы.

– Отход! Трубить отход!
– приказал Иоанн.

Заржали кони. Затрубили походные трубы. И тотчас же гневный, пронзительный рев и тяжелый топот покрыли все звуки и голоса.

По Никитской - через Красную площадь - в Кремль мчался слон, вырвавшийся из Зоопарка. Земля гудела.

Обрывки пут хлестали по трамвайным мачтам.

– Темба! Темба!- завопил Грозный, обращаясь в бегство, А слон уже бил хоботом стрельцов, все сокрушая и топча...

В это же самое время на всех площадях громкоговорители выкрикнули воззвание: - ГРАЖДАНЕ, УСПОКОИТЕСЬ!

– НЕТ НИКАКОЙ ОПАСНОСТИ!

– ЭТО ТОЛЬКО ВАШЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ - ОБМАН ЧУВСТВ!

И сейчас же стали появляться робкие фигуры, их становилось все больше. Вскоре центральные улицы запрудил народ...

Иоанн поспешно отступал в Замоскворечье. Быстро уходило войско, словно врастая в землю.

На Ордынке лежали стрелецкие трупы. Из них текла ржавая зеленая кровь.............

ШАХ И МАТ

1

С похода воротился Грозный, затворился в опочивальне; распалился лютым гневом на народ неведомо с чего. Поставил на Неглинной двор "для своей государевой прохлады". Горели на солнце терема, бежали по верхам фряжские травы, были узорочно вырезаны скирды и шатры.

Вот и стала опричнина за тыном крепким. На воротах- резные львы, заместо глаз - зеркала пристроены, сырости ради засыпали двор крутобелым песком.

И творили царские люди изветы.- Скакали по городу опричники,кричали: Даешь - изменников государевых!

В застенках и ямах денно и нощно мучили смердов, окольничих и бояр.

Тогда ж отписал Штаден, опричник, в немецкие земли: "Великий князь учинил таково, что ныне - по всей русской земле - один вес, одна мера, одна вера.- Только он один и правит, и никто ему в том не перечит: ни духовные, ни миряне. И как долго продержится сие правление - ведомо богу одному"...

Показался Иоанн народу - обомлели все: вовсе стар стал, волосы все порастерял.

Вновь затворился. И прошел слух: занемог-де тяжко.