21

Весь август с первых полос областных и городских газет не сходили заголовки:

"И ЭТО - ШПИОНЫ НАШИХ ДНЕЙ?"

"НЕ ТАМ ЧЕШЕТЕ!"

"ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ РОССИИ И КИТАЯ РАСШИРЯЮТ РАМКИ ДОГОВОРА, ПОДПИСАННОГО ПЕРВЫМИ РУКОВОДИТЕЛЯМИ ДРУЖЕСТВЕННЫХ СТРАН, А НАШИ ШЕРЛОКИ..."

Всем уже было известно, что следствие завершено, но арестованного профессора продолжали держать в СИЗО. Его больше не вызывали ни на какие допросы. Кормили кашей с мясом, вполне неплохим, вкусным черным хлебом. Но снова никого к нему не пускали.

Свою новую камеру Алексей Александрович изучил из холодного интереса: площадь - два на три, потолок - два с половиной, лампочка в плафоне высоко - не достать, не убить себя током, койки привинчены к полу, окно крохотное, вертикальное и узкое, видно лишь кусочек синего неба вверху, ниже заслонено щитом-намордником. Пол бетонный. На стенах ничего не написано. Впрочем, приглядевшись, разобрал: под густым слоем новой серой краски брезжило: СУКИ.

Надо было теперь просто ждать чего-то...

Белендеев и Кунцев негромко беседовали в сквере перед Институтом биофизики, сидя на скамейке. Оба были в белых безрукавках, в белых полотняных брюках, в штиблетах, только у российского академика на руке одно обручальное кольцо, а у американского ученого и бизнесмена - кольцо и два перстня с синим и голубым камнем.

– Нет, пожалуйста, - шелестел губами вышедший из больницы бледный Кунцев, - не надо больше никаких писем от американских ученых. Не надо никакой волны.

– Почему? Ну почему, Иван Иосифович?

– Неужели не понимаете?

– Так новые времена, Иван Иосифович! Президенты России и Америки недавно в Италии...

– Перестаньте, Миша. Это политика, ситуасия не изменилась. Вот если бы вы наняли господина Падву или другого знаменитого адвоката из Москвы... Вы, наверное, не бедный мальчик.

– Как раз это делать я не имею права. Я могу оплатить приватно, хотите - через вас.

Кунцев страдальчески поморщился:

– Лучше через его жену.

– Она со мной не хочет разговаривать. Да и есть у них уже адвокат.

– Этот юноша? Несерьезно. Не думайте, Миша, что вопрос решится быстро. Тут есть сложности. Пока же не решился этот вопрос, другие наши вопросы оказываются под колпаком.

– А какие сложности, Иван Иосифович?
– Белендеев сиял фирменной улыбкой.
– Не хотите говорить? Не обижаюсь. Но мне обидно за русскую науку. Хоть я и еврей, полукровка... А вы и помочь не даете, патриоты, мать вашу так...

Кунцев не смог толком переговорить с Брониславой - у нее дома лазарет: старуха лежит, как при смерти, сын Митька подрался с друзьями, которые обозвали его отца шпионом, пришел с окровавленным носом, сама Бронислава в истерике, бледная, шепчет:

– Я Транссибирскую магистраль телом своим перекрою...

И правда она сумасшедшая, что ли?

Старик-академик решил заглянуть к Анне Муравьевой. Муравьева умна, может, что посоветует. Большая, чистая, в белом льняном платье с перламутровыми пуговками, с седоватой мальчишеской прической, Анна заварила кофе.

– А скажите, Иван Иосифович, кто же все-таки поддержал обвинение? Они что, полные идиоты?

Старик, помедлив, покачал головой. Знает или делает вид, что знает, но, мол, не может сказать?..

– Вы мне верите, Иван Иосифович? По электризации спутников в свое время сотню раз было в открытой печати... Откуда такая жесткость? Даже если Алексей Александрович, человек предельно сдержанный в обыденный жизни, там сорвался и наговорил на себя что угодно...
– Анна настойчиво заглянула в темные глазки академика.
– Есть же у них какая-то опора?

– Милая Анна, вы знаете, я биолог. Океан - моя стихия. А вы физик, я думал, вы как раз разобрались. Я помню, с ним работали физики из универса... парни из НПО механики...

– С парнями мы беседовали. Они на стороне Алексея. А вот универс... Она пожала плечами.
– Обратитесь к ним официально. Вы, как директор, обеспокоены арестом вашего сотрудника. Попросите дать заключение, является ли данная тема по-прежнему закрытой.

Кунцев, подавшись вперед, еле слышно сказал:

– Они уже написали, что является...

– Вот так, да?!
– Муравьева шлепнула ладонью себя по колену.
– Но почему? Почему?!

Кунцев достал платочек, вытер лысину. И заговорил о другом: