– Могу, Алексей Александрович.

– Нет, не здесь...
– Голос у Левушкина-Александрова сорвался.
– А перед людьми... Моего сына избили, как сына шпиона... жена... друзья...
– И самым постыдным образом он вдруг закрыл лицо локтем и расплакался.

В кабинете наступила тишина. Видимо, эти офицеры много видели подобных слез и потому стояли молча. Да и что тут скажешь?

– Извините...
– И вдруг у Алексея Александровича от черного гнева застучало в голове, он, вскинув глаза, с ненавистью выкрикнул: - Ну так отпустите меня!
– Скрюченными пальцами разодрал грязную рубашку и принялся расцарапывать гипсовый кожух.
– Снимите! А я найду ваших сотрудников, которые били меня... Я запомнил их дыхание... я биофизик... я по всем вашим кабинетам... я их смердящее дыхание...
– И Алексей Александрович потерял бы сознание, если бы не Елена Викторовна, - она уже была рядом, она подхватила его под руку...

28

Левушкина-Александрова перевезли во 2-ю Областную клиническую больницу.

Через три дня гипс сняли, и Бронислава на "BMW" Кунцева привезла его домой.

В дороге она выла, как волчица, обнимая его, целуя то в щеку, то в ухо:

– Мы верили... верили...

Когда вошли в квартиру, Митька прыгнул, как длинный кот, и повис на шее - отец даже вскрикнул. И тут же сказал:

– Все хорошо, нормально... Виси...

Огромными шагами пересек гостиную, зашел в спальню матери. Та сидела, совершенно уже слепая, в кресле и ждала. Обожгла его слезами. И все шептала беззубым ртом (не успела вставить зубы):

– Хорошая... хорошая...

– Что, мама?

– Она хорошая...

Просит не ссориться. Чтобы в доме был мир. Однако об этом потом. На сердце ссадина. Невозможно забыть телеграмму Галины из США: "Нужен ли мой приезд?" Конечно, она имела в виду: не помешает ли ее приезд, учитывая, что дело ведет ФСБ? Но все равно в этой телеграмме было что-то холодное... Если бы она оказалась в подобной ситуации, Алексей не стал бы спрашивать, сразу полетел...

Нужно сказать, что и Бронислава, несмотря на то, что муж после четырехмесячной разлуки оказался рядом, не беспокоила его чрезмерными расспросами и нежностями, хотя было видно, как она, с ее-то огненным характером, исстрадалась: носик заострился, щеки белесые, ногти на руках обломаны... Некогда было собой заняться...

А Митька... Митька шастает теперь по квартире и на улицу собрался пойти, зажав под мышкой свернутую толстую пачку газет, где большими красными и черными буквами заголовки: "НАШ ЛУЧШИЙ ФИЗИК НА СВОБОДЕ!", "ЛЕВУШКИН-АЛЕКСАНДРОВ СВОБОДЕН!", "ЕСЛИ У ВАС ЧЕШЕТСЯ, ПОЧЕШИТЕ В ДРУГОМ МЕСТЕ!"

– Кстати, стоп.
– Отец вытянул у сына одну из газет с остро торчащим уголком. Что-то там про сталинских соколов. А, вот: "Майор Сокол уволен из ФСБ по собственному желанию". Ишь ты, по собственному... Да и то хорошо. Чистите, чистите свои ряды, господа-товарищи-чекисты!

– Пап, а почему, пока Одиссей странствовал, к Пенелопе лезли женихи всякие да еще и пили-гуляли в ее доме? Если бы к моей маме полезли, я бы их...

Алексей Александрович потрепал сына по голове. Надо будет с ним подробно поговорить о жизни. Подготовить десяток лекций. О богах. О талантливых грешных людях. О поиске истины. О случайностях в жизни. О предопределенности...

Подошла жена:

– Леша, ты пойдешь на пресс-конференцию?

– Какую еще "конференсию"?

Бронислава хмыкнула. Она не стала говорить, что это мероприятие она и организовала, но сказала, что директор Кунцев вызвался быть ведущим.

– Зачем это?
– простонал Алексей Александрович.
– Всем же все уже понятно!

Однако пошел. Направился, как обычно, пешком через пригородный осенний березняк, который пожелтел, но еще не весь осыпался и стоял на своей листве, как на зеркале. Черноспинные поползни вились по серебряным стволам, малые синицы перепрыгивали с ветки на ветку, знакомая, рыжая, чуть седоватая к зиме белка шелушила шишку. Алексей Александрович пожалел, что не взял с собой горстку пшена. Прости! Постоял, глядя в раскосые глаза белки, свистнул - и она ответила ему невнятно через губу, как девка на базаре, плюющаяся шелухой семечек: мол, иди пока своей дорогой!..

Алексей Александрович засмеялся... Сердце словно оттаивало... Подумал: надо бы все же приобрести, как делают все люди, участок земли и хорошие деревья посадить: смородину, вишню войлочную и российскую, яблоню, иргу... Что еще?.. Многолетние цветы... рябину, обязательно рябину, вон ведь какая у тропы стоит - словно бесшумный красный взрыв, вся в гроздьях спелой ягоды... Погладил ее шершавый ствол, тронул белую, мягкую под ногтем бересту березы и заторопился: его, наверное, ждут?

В актовом зале Института биофизики собралось человек двести разного народу - и журналисты, и ученые. Круглолицая смешливая Елена Викторовна, с букетом желтых роз, подаренным ей, как выяснилось, Белендеевым (ах, сам Алексей Александрович не догадался купить!), рассказывала, как рассыпалось дело по обвинению в шпионаже. Что огромное воздействие оказали именно средства массовой информации. Что, видимо, к процессу подключились надзирающие инстанции. И что майор Сокол уволен.

– Моей тут заслуги нет. Со мной они уже говорили по-человечески. А прежнего адвоката просто не пускали.

– Женька трус!
– воскликнул один из газетчиков.
– Он обирает старух, обещая поднять им пенсии... Скоро будет фельетон.

Алексей Александрович словно не слышал ничего этого. Он сидел за столом, кусая губы, бледный, и молчал. Потом встал и поднял руку. Все мигом затихли. О чем-то важном скажет?

– Коллеги, - произнес Алексей Александрович, - все это уже не имеет никакого значения. А вот мы потеряли Илью Ивановича Кукушкина. Это был хороший человек, который... кричал, когда мы не умели... Прошу почтить его память.