– А я дарю храму двадцать баранов!
– резко и грубо перебил Обадия нетерпеливо переминавшийся возле колонны Уррумчи, первый шихван, сын шихвана, явно раздосадованный. Щека его нервно подергивалась, глаза были налиты кровью.

– Я пятнадцать...

– Десять и серебряный браслет!..

– Полный тюк отличной аркацильской шерсти!

– Два лучших ковра из Ширвана!..
– послышались голоса из толпы знатных, затеснившихся к возвышению, где стояло кресло. Многие, выкрикивая, оборачивались к Гаврату и Сардеру, и те благосклонно кивали, поглаживая унизанными перстнями пальцами крашенные хной бороды.

Шахрабаз медленно обводил глазами толпящихся горожан, что-то беспокоило его, и только столкнувшись с тяжелым немигающим взглядом человека, в отдалении от толпы прислонившегося широким плечом к мраморной колонне, понял: вот прекрасный случай. Начальник охраны северных ворот молчал и кривил губы в пренебрежительной усмешке, всем своим видом показывая презрение к происходящему, плеть в его тяжелой, с набухшими жилами руке подрагивала, а взгляд черных блестящих глаз, направленных на филаншаха, был смел и жесток. Начальник охраны северных ворот молод, силен, храбр (о, небо, Шахрабазу бы его годы!) и не подобострастен, ибо ничем не обязан правителю Дербента, на эту должность назначил его сам ширваншах провинции. Немного времени назад соглядатай-осведомитель донес: Масадил, начальник охраны северных ворот, заявил в разговоре с сородичами-даргами: "Леги и дарги должны быть хозяевами в городе. Всех пришельцев, в том числе и Шахрабаза, надо выгнать. Наплевать, что Шахрабаз - потомок Урнайра. Мы - свободные люди - никогда не признавали царей!" Ширваншаху нужно иметь в городе своего человека. Ширваншах тоже надеется получить титул "Мазрапана". Кто его получит, тот и будет править и Ширваном, и Дербентом. Ах, если бы мазрапаном стал Шахрабаз! Тогда можно было бы подумать и о восстановлении царского трона Урнайров. Спешить надо, спешить. А этот щенок Масандил напоминает орла, готовящегося взлететь с утеса. Глупец, он и не подозревает, как легко сейчас с ним разделается мудрый Шахрабаз.

– Масандил!
– звонко выкрикнул он.
– Масандил! Что же ты не выражаешь радости! Или ты огорчен милостью богоравного владыки нашего?
– Обратив внимание персов и знатных на начальника охраны северных ворот, он умолк, внутренне смеясь.

Выкрики смолкли, и в наступившей тишине многие обернулись к даргу. До этого он стоял у всех за спиной, а теперь очутился как бы в центре. Да, Масандил смел и горд, и гордость не позволила ему погасить презрительную усмешку. И теперь ему надо отвечать за нее. Было время, филаншах расставлял ловушки и похитрее. Эта же была груба, но зато Шахрабаз не сомневался: открыто, у всех на глазах вспыльчивый Масандил не будет кривить душой. Так и случилось.

Набычившись, широко расставив сильные ноги в желтых сапогах, дарг что-то гневно прорычал, хлестнул плетью по сапогам. Во дворец правителя знатный перс может войти вооруженным, албаны же, в том числе и воинские начальники - только безоружными. Было время - и во дворце пускались в ход мечи.

– Мы не слышим ответа!
– подстрекнул дарга Шахрабаз.

– Я говорю: подобострастие унизительно для свободных людей!
– взревел в бешенстве Масандил.

– Почитание светоносного Агуро-Мазды - подобострастие? Любовь к избранному богами владыке нашему - подобострастие?
– громко спросил Шахрабаз, заметив, как впились глазами в Масандила персы.
– Или мы неверно слышим?

– Ты все правильно слышишь, Шахрабаз Урнайр! Но, клянусь, мне наплевать на то, какую выгоду ты извлекаешь из моих слов!

– Ты безумен, Масандил, опомнись!

– Это вы все безумны, вы, готовые лизать персам задницы!
– сам себя захлопнул в ловушке дарг.

Шахрабаз, изобразив на сухом пергаментном лице кроткое изумление, довольный откинулся в кресле. Открытая враждебность к персам была проявлена настолько бурно, что Масандила даже не потребуется судить. Персы теперь расправятся с ним сами, и незамедлительно. В подобных случаях промедление смерти подобно.

Масандил, обведя всех презрительным взглядом, повернулся и, тяжело ступая, направился к выходу, опять ворча на ходу что-то гневное. За ним, не спеша, важно зашагал Гаврат, не сводя с толстой шеи дарга зло прищуренного взгляда. Оба скрылись в коридоре. Не прошло и десятой доли "от нагара до нагара" льняного фитиля светильника, как за темным окном, возле водохранилища, послышались крики персов. "О, Ангра-Манью! [бог тьмы] Будь ты проклят! Умри, пес!" - раздался глухой шум борьбы, кто-то простонал, и все затихло.

Неслышно шмыгнул из дверей бритый раб-тюрок, смуглый, в грязной набедренной повязке, потупив глаза, стараясь быть как можно незаметнее, проскользнул вдоль светильников, приподнимая колпаки, щипчиками убирая нагар с фитилей. Вслед за ним появился Гаврат, прошагал к своему месту.

И в наступившей неловкой, напряженной тишине Уррумчи громко произнес:

– Я дарю храму Ахурамазды единственного еще двадцать баранов! И повторяю мысленно двенадцатый гимн Ясны священной книги Авест!
– Последнее означало, что шихван, сын шихвана, отказываясь от прежних верований, впредь признает богом Верховным и Единственным Агуро-Мазду. И тотчас последовала ответная признательность, ибо любое деяние, даже самое бескорыстное, требует вознаграждения.

– Уррумчи! Мы назначаем тебя начальником охраны северных ворот! торжественно провозгласил филаншах.

– Чашм! Да будет так!
– кивнули персы.
– Во имя Агуро-Мазды!

Шахрабаз видел, как огорченно заскреб подбородок Обадий, хотя из перекупщика воин, как из евнуха муж, но упущенного, пусть даже и ненужного, всегда жаль; видел завистливые взгляды, обращенные к Уррумчи, и довольно улыбался: присутствующие лишний раз убедились, что его воля для них - и милость, и наказание. Не закон, а именно его воля. Что стало с Масандилом, поступающим по закону, - умные поймут. Он не брал взяток, только предусмотренные пошлины, не угодничал, не делился с филаншахом, был честен, неподкупен - персы, призванные следить за соблюдением законов в Дербенте, сами же убили его. Пусть все знают, что желание и воля Шахрабаза превыше всего.