– О всемилостливейший! Бессчетно и бессчетно припадает слуга к стопам вашим! Доношу: сегодня раб хазарин Рогай уронил со стены камень весом почти в восемь шекелей [шекель - мера веса, равная примерно 0,5 кг] на ногу надсмотрщику Дах-Гаде. Повелением перса Махадия раб Рогай наказан тридцатью ударами кнута и посажен в зиндан...

– Ты узнал, почему Махадий не велел отрубить рабу руку?

– Да, о повелитель, Махадий сослался на то, что раб этот чрезвычайно ценный работник.

– Продолжай.

– В нижнем городе произошли три ссоры, дарг и два лега подрались с гаргарами, обвиняя пришлых в своих несчастьях...

И так как Шахрабаз промолчал, осведомитель продолжил:

– В город на двухдневный постой пришел караван ширванского купца, возвратившийся из Семендер. Вместе с караваном прибыл странный монах-христианин...

9. ГЕРО

Он встретил свою шестнадцатую весну, но еще не прошел обряда посвящения. Хоть и Бусснар, и Меджуд, и Золтан считали, что взрослым юношу делает умение владеть оружием, отец не спешил с посвящением, говоря, что и заточенный меч окажется тупым, коль не остра мысль хозяина его. Геро терпеливо ждал своего часа. Он гибок, ловок, силен, и нет в Нижнем городе юноши, который смог бы побороть его. Геро очень похож на свою сестру, красавицу Витилию. Брат и сестра чернокудры, черноглазы, одинаково гордо держат головы, словно они - дети важного хармакара. Но лицо пятнадцатилетней Витилии нежно и бело, отчего брови ее кажутся нарисованными угольком, а Геро же от загара почти черен, потому что все теплое время проводит в одной набедренной повязке под солнцем. Вот уже третью весну он пасет отару овец богатого перекупщика Обадия, получая за это в неделю три круглые лепешки величиной с детский игрушечный щит, небольшую головку овечьего сыра и чеснока сколько уместит пригоршня.

Раба посылать с отарой опасно: может сбежать, а муздвара - слишком накладно: не за что ему тогда платить поденную плату. Пастухи, пасущие общее стадо, потребовали от Обадия восемь лепешек, две большие головки сыра и горячий ужин раз в неделю. Обадий заплакал, закричал, что его хотят разорить, и, явившись в гости к Мариону, долго жаловался на людскую скаредность. А потом предложил, чтобы Геро пас его овец.

– Чем я прогневал великого Уркациллу?
– воскликнул он, и его толстые щеки дрожали от обиды.
– Почему он не дал мне детей? О горе мне, о горе! Клянусь, Геро будет мне вместо сына! Я осчастливлю его! Марион, я выручил тебя из страшной беды, спас детей твоих! Но теперь терплю страшные убытки, купив Рогая. Я не знаю, что делать: или продать Рогая в Ширване на невольническом рынке, чтобы вернуть деньги, или отдать его персу Махадию на строительство поперечной...

– Отец, ты слышишь, домисто Обадий хочет продать Рогая в Ширване! закричал Геро.

– Да, да, мальчик, а что остается делать? Мне нечем платить пастухам. О горе мне, Рогая могут увезти даже в Дамаск! Это так далеко, так далеко... Но что остается делать?

– Отец, я согласен пасти его овец!
– вскрикнул Геро.

– Но, Геро, ты еще мал, - нерешительно возразил Марион. Геро, ни слова не говоря, поднялся с камня, на котором сидел, наклонился и легко вскинул камень, равный собственному весу, над головой, подержал, улыбаясь, легко опустил и так же молча уселся, ровно и глубоко дыша. Действия его были настолько решительны, что Обадий хлопнул себя от удивления по бедрам и, подняв глаза к небу, слезно вопросил, почему у него нет сына, хотя он и содержит трех жен.

Теперь вечером последнего дня недели Обадий, пересчитав овец, выносит мальчику его плату и всякий раз, указывая на головку сыра, жалобно закатывая глаза, произносит:

– Ах, только из уважения к Мариону я дал тебе вот это... только из уважения... я ведь говорил, что непременно осчастливлю тебя! Будь благодарен, мальчик, будь благодарен, что на свете встречаются еще добрые люди, как я, может быть, я самый-самый добрый на весь Дербент! Когда я умру - о небо, не допусти этого - кто поможет тебе?

Геро всегда вежливо и молча выслушивал его, с молоком матери впитав, что почитание старших - непреложно. И только сегодня вечером, когда Обадий, прощаясь с головкой сыра, опять залился слезами, он не вытерпел и вежливо спросил:

– Домисто Обадий, почему вы так часто плачете?

– От радости, мой мальчик, от радости, что еще раз довелось осчастливить тебя! Неужели это так трудно понять?

– А почему вы тогда не осчастливите, домисто, Т-Мура, Шахруха...

– Что, что, что?
– торопливо забормотал перекупщик, моргая мгновенно высохшими глазами.

– ...А еще в нижнем городе говорят, что вы покупаете у купцов, пришедших издалека, товар по дешевой цене, а когда они уходят, продаете его в три раза дороже...

– Но ведь у меня расходы, мой мальчик. Нельзя верить слухам, их обычно распространяют нехорошие люди, ох, какие бывают завистливые...

– Такие же расходы, как и у купцов, караваны которых идут месяцами? не выдержав столь явной лжи, перебил перекупщика Геро. Отец часто напоминает, что тот лег, который не почитает старших - скверный лег, но как же можно уважать того старшего, который постоянно лжет и притворствует?

Воспользовавшись тем, что Обадий только молча хлопал волосатым ртом, не зная что сказать - лицо его медленно наливалось сизой кровью, - Геро, не попрощавшись, с достоинством вышел.

Когда он прибежал домой и отворил калитку, каким уютным показался ему дворик! Громадный ствол платана занимал чуть ли не половину крохотного пространства, а крона его была так велика и густа, что даже в самые жаркие дни и дворик, и дом с плоской крышей скрывались в прохладной тени. Дерево могуче и вольно раскинуло свои толстые ветви, накрыв ими двор, и если глянуть вверх - над головой везде непроницаемая зеленая крыша.