– Давай.

Он вытянул вверх руку, словно хотел притянуть ее к себе, к стеклянным прямоугольникам. У Джесси был очень трогательный и даже немного гордый вид, ожидая, когда она присоединиться к нему. Не обращая внимания на предложенную руку, она присела на корточки и сразу же стала смотреть фотографии. На первой был изображен не поезд, а торговое судно с прямыми парусами.

– Думаю, у этого корабля будут некоторые проблемы с передвижением по рельсам. – заметила она.

Джесси рассмеялся, взял фотографию в руку и, стерев с нее рукавом пыль, улыбнулся.

– Это «Нантакет», в тысяча восемьсот шестьдесят третьем он добрался из Филадельфии в Сан-Франциско ровно за сто двенадцать дней. «Нантакет» привез первые два паровоза.

– Паровозы? – изумленно спросила Абигейл, против воли заинтересовавшись.

Джесси коротко улыбнулся в ее сторону, но фотографии интересовали его все-же больше.

– Все доставлялось кораблями, и все – через мыс Горн: паровозы, рельсы, костыли, стыковые накладки, стрелочные крестовины – все, кроме дерева для шпал и эстакад.

Стыковые накладки? Стрелочные крестовины? Он говорил так, будто разбирался, о чем говорил. Его глаза восхищенно горели – такого Абигейл никогда раньше не видела у Джесси. В следующий момент он указал на изображение локомотива, который везла изящная речная шхуна. Ее кормовое гребное колесо вспенивало воды у пристани Сакраменто.

– Железной дороге пришлось полагаться на речные пароходы, – объяснил Джесси. – Пристань была построена специально для перевозки грузов для железной дороги, а потом жизнь на ней замерла.

Джесси разглядывал фотографию, и Абигейл не могла не тронуть печаль, сквозившая в его глазах. Он, может быть, даже забыл, что Абигейл была в комнате. Он стер пыль пальцами. Абигейл увидела в Джесси вещи, которых раньше не замечала.

Не спуская глаз с изображения, он пустился в воспоминания.

– Когда я был мальчишкой, я несколько раз ездил на речных пароходах. Новый Орлеан был бы совсем другим без них.

В его голосе, в его касании кончиками пальцев стекла пластинки были одновременно страсть и жалость, и это глубоко тронуло Абигейл.

Следующими были изображения эстакад, их ромбовидные фермы убегали вдаль, в сердце гор или в бездны ущелий.

– Иногда железнодорожники сжигали их, – размышлял вслух Джесси, нахмурившись, не в силах отогнать плохие воспоминания.

Потом показалась фотография, где сотня чернорабочих, как муравьи, таскали деревянные носилки вдоль бесконечных эстакад. Джесси рассказывал о каждой фотографии, часто улыбался, иногда хмурился, но всегда был с головой поглощен ими, что поражало Абигейл все больше и больше.

– Это Чен, – сказал Джесси о прищурившемся, вспотевшем китайце.

Абигейл посмотрела на некрасивое, грубое лицо и потом перевела взгляд на Джесси, который улыбался каким-то хорошим воспоминаниям.

– Кожа Чена действительно была желтой, как я слышала? – спросила Абигейл озадаченно.

Джесси мягко засмеялся и почти для себя сказал:

– Нет, скорее цвета земли, которую он несет в носилках, никогда не жалуясь, всегда с улыбкой. – Джесси снова смахнул пыль рукавом. – Интересно, где теперь старина Чен.

Там были изображения туннелей с куполообразными сводами, сулящие что-то недоброе, уходящие в черную бесконечность – они заставили Эбби содрогнуться. Были палаточные города, о которых ей как-то рассказывал Джесси, запечатленные в лучах солнца, в слякоти, во время обеда, во время драки, даже во время танцев– мужины танцевали с мужчинами в конце ненастного дня. Над этой фотографией Джесси рассмеялся, вспомнив те хорошие времена, как наяву, и слился в мыслях с ними. Были лица, испачканные илом, обнаженные торсы, склонившиеся над молотками, пузатые сановники в безупречных шелковых костюмах с часами с золотой цепочкой, выделявшиеся на фоне потных, испачканных, уставших чернорабочих. Были ухоженные руки, держащие золотой костыль, и грубая, узловатая рука, указывающая на гору булыжников, по которой с остервенением карабкались люди.

– Это Вил Фентон, – сказал Джесси тихо. – Он был отличным парнем.

Эту пластинку Джесси не стал очищать от пыли. Он молча смотрел на нее, боль отразилась на его лице, Абигейл проглотила вставший в горле комок, ей захотелось положить ладонь на руку Джесси, разгладить напряженное, горькое выражение на его лице. Джесси, подумала она, что еще есть у тебя внутри, о чем я и не догадываюсь? Она взглянула на его длинные пальцы, лежавшие на бедрах, и снова на руку Вила Фентона на фотографии.

Эбби видела перед собой галерею контрастов, добросовестные отчеты, какой ценой удалось связать два американских побережья железной дорогой, как работали и как получали прибыли, образный рассказ человека, который испытал на себе и то, и другое – и потери и прибыли – и который знал цену им обоим.