— Я не верю в это.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но она прервала его:

— Месье Науманн, это какая-то ошибка. Я уверена в этом; не знаю, почему я не сержусь на вас, хотя должна была бы. Вы не знаете Алину. Она — самая лучшая и прекрасная женщина на свете. Она так добра ко мне, как могла быть добра родная мать. Я не очень знаю жизнь, но способна думать самостоятельно и понимаю: то, что вы рассказали мне, — невозможно.

— Но я же говорил вам, что она выдала себя своими действиями, когда я рассказал ей, что видел фотографию.

Виви покачала головой:

— Это ваше воображение. Вам хотелось, чтобы она была виновна. — Девушка на мгновение остановилась, потом продолжила слегка дрожащим голосом: — Видите ли, месье, я люблю ее. Я не могу вас слушать. Если же вы настаиваете, то я должна просить вас… я должна попрощаться.

— Простите меня… у меня были добрые намерения, — неловко оправдывался Науманн, поднимаясь с кресла.

Девушка откликнулась:

— Я не сомневаюсь в этом, но вы несправедливы по отношению к ней:

Науманн, стоя перед ней и стараясь, чтобы голос не выдал его, произнес:

— Тогда… раз вы этого хотите… прощайте, мадемуазель.

Он подождал мгновение, но она ничего не ответила, и он направился к двери. Он уже переступил порог холла, когда услышал сзади ее голос, такой тихий, что он едва долетел до его ушей.

— Не уходите.

Он обернулся; Виви поднялась с кресла и стояла, глядя на него. Он подошел к ней.

— Вы что-то сказали, мадемуазель?

Она, глядя ему прямо в глаза, быстро проговорила:

— Да. Зачем вам уходить? Разве мы не можем быть друзьями? Именно друзьями, если вы не против.

— Но вы мне сказали… вы сказали, что я вас обидел.

— Разве я не могу простить вас?

Науманну хотелось взять ее милое, серьезное личико в свои ладони и поцеловать ее в хорошенькие, трепещущие губки. Вместо этого он взял ее руку и, легко коснувшись ее губами, сказал:

— Это привилегия каждой женщины.

Виви улыбнулась… очень серьезной улыбкой:

— Но вы больше ничего не должны говорить об Алине.

Науманн нахмурился:

— Мне трудно это обещать.

— Но вы должны. Видите ли, вам надо быть очень осторожным, чтобы снова не рассердить меня, поскольку я только что простила вас.

Она стояла, с улыбкой глядя на него с новым, почти лукавым выражением, в то время как молодой человек молча пристально вглядывался в нее. Что такого особенного есть в лице этой девушки, что помимо воли привлекает его? Ее свежесть и юность? Возможно; но он знал тысячи похожих на нее. Ее наивная откровенность?

Но ему всегда не нравилось это в женщинах. Впрочем, он быстро оставил этот безнадежный анализ и сказал:

— Итак, о мадемуазель Солини больше ни слова… во всяком случае, сейчас.

— Очень мило с вашей стороны, — спокойно ответила Виви. — Теперь мы просто можем говорить друг с другом.

Чем они и занимались весьма успешно около двух часов. Науманн больше говорил, а Виви больше слушала. Девушка со всепоглощающим интересом отнеслась и к его школьным проделкам, и к его философскому самолюбованию, что ужасно льстило рассказчику. Оказалось, что их взгляды во многом замечательно совпадают, поскольку она соглашалась со всем, что он почтил своей поддержкой.

Один раз, однако, — возможно, только для того, чтобы показать ему, что у нее тоже есть собственное мнение, — она принялась опровергать его утверждение о том, что все мыслящие люди видят в Шопенгауэре разрушителя христианства; и (да позволено будет произнести это самым тихим шепотом) от философа не осталось бы и мокрого места, если бы Науманн не остановился в самом разгаре своей аргументации поэтому только, что она велела подать чай.

К этому времени они уже стали кем-то вроде старых друзей, и церемония чаепития проходила совершенно неформально. Она вспомнила, что в свой предыдущий визит он брал два кусочка лимона, и это вызвало у него трепет удовольствия.

Прислуживающая девушка объявила, что булок нет.

Виви вопросительно посмотрела на Науманна.

— Тартинки? — предложил он.

Виви кивнула.

Молодой человек заметил, что тартинки с абрикосами — просто деликатес.

— Конечно, — с важностью заявила Виви, — ведь я делаю их сама.

— Да?! Правда? Дайте мне еще одну.

Он съел четыре штуки, Виви смеялась над ним.

— Вы заболеете… правда заболеете, — объявила она, погрозив ему пальцем. — Переедание не есть доказательство дружбы, даже если тартинки делала я сама. Это очень грубая лесть.