Махов, развалясь в кресле, сидел в вестибюле и под укоризненными взглядами охранников и дежурного администратора раздраженно смолил любимый свой махорочно вонючий «Житан». Константин сидел чуть наискосок от него и пальцем старался что-то отскрести от зеркальной поверхности столика, стоявшего меж двумя креслами. Увидев Сырцова, Махов призывно поднял руку, а Константин продолжал свое общественно полезное занятие.

— Ты кому оружие доверяешь? — укорил полковник штатского сыскаря, когда тот подошел поближе. — На лестничной площадке вот этот гражданин, указал Махов в сторону виноватого Константина, — высокохудожественную картину прострелил. Пейзаж "Закат на Оке" называется.

Сырцов, никак не отреагировав на ехидное замечание, спросил:

— Что это могло быть, Леня?

— Глупость, по-моему, — легкомысленно решил Махов.

— С чьей стороны?

— В первую очередь со стороны Константина Ларцева, — ответил Махов и нарочито приветливо улыбнулся своему визави за зеркальным столиком.

Ларцев наконец-то оторвал взор от стеклянной поверхности:

— Я со страху выстрелил, понимаете, со страху!

— Я не вас, Константин, достаю, — полковник поднялся, — я своего приятелю Жору корю. Пошли к Гуткину.

— Он снотворное принял, — вспомнил Константин. — Жалко будить.

— Нас разбудили, не пожалели, — пробурчал Махов и направился к лифту.

Дежурный врач, Махов, Сырцов и Константин Ларцев стояли над распростерто растянутым королем шоу-бизнеса Борисом Гуткиным. Все трое — в белых халатах. Гуткин открыл глаза и увидел белые халаты. Попытался в сонной еще мути догадаться:

— Что, консилиум будет? А почему так рано?

Врач присел на табуретку у его изголовья, заглянул в припухшие со сна глаза, на шее (руки-то в гипсе) прощупал пульс, следя за секундной стрелкой и, удовлетворившись, небрежно разрешил:

— Можете спрашивать. Но недолго. Даю вам десять минут, — и, создав легкий ветерок крахмальными полами расстегнутого халата, удалился.

Оклемавшийся Гуткин с тоской посмотрел ему вслед и спросил Константина — как у родного по сравнению с остальными оставшимися:

— О чем будете спрашивать, Лара?

— Я не знаю. Я спрашивать не буду, — Константин изображал смирение. Пока искренне. — Они будут спрашивать. Они — менты, им и карты в руки.

— Спрашивайте, граждане милиционеры, — вспомнив старое, как положено при дознании, обратился к белоснежным ментам грустный Гуткин. Тоненьким каким-то голосом.

— Вы уж прямо как на допросе, Борис Матвеевич, — ободряюще упрекнул его Махов и заменил на табуретке покинувшего их врача.

— А что, допроса не будет? — оживился слегка продюсер.

— Вопросы будут, а допроса не будет, — снова успокоил его Махов.

— Где вопрос, там и допрос, — на ходу сочиненным афоризмом откликнулся Гуткин.

— Остроумно, — оценил Махов. — Но не будем отвлекаться. Три минуты из десяти, нам отведенных, уже прошли. Борис Матвеевич, то, что вы рассказали о Всеволоде Субботине присутствующему здесь Константину Ларцеву, это действительно все, что вам известно?

— Как на духу, ребята, — заверил Гуткин.

Махов зачем-то пощупал гипс на ближайшей гуткинской руке, неопределенно хмыкнул и поведал:

— Всеволод Субботин умер, Борис Матвеевич. И умер, скорее всего, оттого, что знал нечто уличающее опасных преступников. Если вы знаете это нечто и если вы не расскажете нам об этом, вас убьют, как убили Субботина. И ни ваш доблестный Сема, ни вся краснознаменная милиция вас не спасут. Большим добряком был полковник Махов. Сделал паузу, изучая белое, один в один с гипсом на руках личико Гуткина, и столь же прозаично продолжил: Если же вы сообщите нам эту конфиденциальную информацию, то с ее помощью мы успеем обезвредить этих негодяев.

— Нету у меня никакой информации, нету! — рыдал Гуткин. — Что знал, все сказал Константину. Как на духу! Вот те крест! — В запарке и полной забывчивости Гуткин сделал попытку перекреститься, дернул правой рукой и визгливо застонал от боли.

— Какой крест, Боб? — изумился Константин. — Ты же иудей!

— Мой папашка — выкрест, — облегченно (боль утихла) сообщил Гуткин. И я — крещеный.

— Дела! — еще раз удивился Константин, но Махов не отвлекся:

— Допустим, вы перекрестились. Я должен вам верить, Борис Матвеевич? Вы правду говорите? До дна?

— Как я могу заставить вас поверить мне? Как? — в отчаянии воскликнул Гуткин и всхлипнул.

— Что ж, тогда вам бояться нечего. — Махов решительно поднялся с табуретки и, подтянув рукав, поглядел на часы. — Уложились в девять минут. Пошли, Жора.

— А что же мне делать? — требовательно спросил продюсер.

— Выздоравливать, — посоветовал Махов. — Вам ничего не грозит.

И двинулся к двери, приобняв Сырцова за плечи.

— Костя, не уходи! — взмолился Гуткин.

— Не уйду, не уйду, — успокоил его Константин и уже третьим по счету пристроился на табурете.