— Значит, он был твоим шефом?

— Нет, с Радаевым я редко встречался. Все дела — через Варицкого.

— Как же ты, бывший мент, под такой рваниной ходишь?

— Он сын министра, между прочим. — Видно было, что Андрей Альбертович уважает многие признаки былой ли, настоящей ли, все равно — власти. И сейчас он словно титул возгласил. Прямо его сиятельство Антон Варицкий.

— Да говно он, твой Варицкий, жидкое вонючее говно! — припечатал Сырцов.

Андрей Альбертович не стал спорить с хозяином положения и, помолчав, прикинул, что за свою разговорчивость уже может потребовать и вознаграждения.

— Отпусти меня, Жора.

— Куда? — особо не удивясь, спросил Сырцов.

— В Тамбовскую губернию. К теще.

— "Тамбов на карте генеральной кружком означен навсегда. Он прежде город был опальный, теперь он, право, хоть куда", — процитировал эрудированный Сырцов. А не столь начитанный Андрей Альбертович слегка обиделся на Лермонтова за Тамбов:

— Как это не обозначен? Тамбов — областной центр.

Сырцов, устав стоять, привалился спиной к кирпичной стене:

— Я думал, что в ярости разотру тебя, подлую предательскую скотину, в мелкую пыль разотру. Для начала даже по уху дал…

— Левое ухо до сих пор ничего не слышит, — перебив, пожаловался Андрей Альбертович.

— Бога благодари, что правое пока слышит, — подбодрил его Сырцов. Желал я злодея наказать, а какой ты злодей!..

— Не злодей, не злодей! — обрадовался Андрей Альбертович.

— Ты — ничто, пустота в оболочке. Что ж, прикажете пустоту молотить кулаками, ничто уничтожать? Что же мне с тобой сделать, Дрюня?

— Отпусти меня, Жора, — снова попросился в Тамбовскую губернию Рябухин.

— А куда это вы вдруг засобирались? — вспомнил Сырцов. — Заспешили, засуетились. Отчего?

— Запахло жареным, — признался Андрей Альбертович.

— Тебя предупредили?

— Меня взрыв на кладбище предупредил. Хотя про эту берлогу ни Радаев, ни Варицкий не знали, решил я когти рвать. И отсюда, и из Москвы.

— Что же мне с тобой сделать? — задумался Сырцов.

— Отпусти, а? — то ли подсказал, то ли попросил Рябухин.

— Я тебя Лене Махову сдам, — наконец решил Сырцов.

— Он меня убьет! — в отчаянии взревел Рябухин.

— Он тебя и пальцем не тронет.

— Сам-то не тронет. Он просто посадит меня в камеру с уголовниками!

— Твои заботы, — равнодушно откликнулся Сырцов на рябухинский крик души.

Железный Шарик, он же Круглый Боб, он же финансист, предприниматель и миллионер Борис Евсеевич Маркин устроился в середине обширного дивана, по краям которого сидели две знаменитые певицы. Он, как петух на насесте, повертел головой, переводя подчеркнуто восхищенный взгляд с одной патентованной красотки на другую, и сообщил отсутствующим зрителям:

— Я в раю, и рядом — райские птицы с колдовскими голосами.

— Цыпочки, — грубым голосом сказала Анна.

— То есть? — обалдело удивился Марин.

— А что тут понимать? — агрессивно продолжила Анна. — В моем беззаботном отрочестве, прошумевшем в незабвенном Кочновском переулке, так ко мне обращались застенчивые ухажеры. Прешь, бывало, с подружкой, а сзади: "Цыпочки!" Обернешься неосторожно на зов, и тут тебе вопрос от кавалера: "Говно клюете?" Так вот и ухаживали за мной в те времена. Да и сейчас далековато нам с Дарьей до райских птичек. Цыпочки мы, цыпочки!

Борису Евсеевичу рассказ понравился. Он покровительственно улыбнулся Анне, для которой, знал отлично, шокинг — любимый прием в диалоге.

— Наша непредсказуемая примадонна в своем репертуаре, — бойко констатировал он. — Кстати, насчет поклевать. Я с утра не жрамши.

— "Навозну кучу разрывая, петух нашел жемчужное зерно", — совсем распоясалась Анна и крикнула очередной своей рабыне: — Марина!

Марина возникла в дверях тотчас.

— Мариночка, лапочка, сообрази пожрать, а? — нарочито униженно попросила Анна, чтобы доставить той удовольствие. — Что-нибудь у нас найдется?

— Я свиные отбивные вмиг поджарю, — с энтузиазмом заверила Марина.

— Трефное, Боб, — предупредила Железного Шарика Анна.

— Запретный плод сладок, — весело ответствовал он.

— Тогда, пока Марина там колдует, поговорим, Боб, о Дарье.

Молчавшая до сих пор Дарья за прошедшее время хорошо подготовилась к драматическому моменту. Беспомощно прижав кулачки к груди, она со скрытым страданием воскликнула:

— Помогите мне, Борис Евсеевич!

Участливый Марин тотчас изменился в лице. Заметно было, что Дашин вопль тронул сердце миллионера, и он спросил голосом, которым взрослые лепечут часто с малыми детьми, сочувственно и шепеляво: