…Не оправдало себя столь желанное поначалу пивко, только тяжело расслабило: ватные руки, ватные ноги, ватные мысли…

Попрощавшись с командой, отъезжавшей в шикарном мерседесовском автобусе (на этот матч игроки отбывали прямо с базы и там пришлось оставить личные заграничные лимузины), Константин с Главным отправились на стоянку, где их ожидали остывшие за тридцать шесть часов БМВ и «опель». Главный открыл дверцу БМВ и перед тем, как сесть за баранку, ревниво спросил:

— О чем с Толькой всю дорогу шептались?

— Обо всем и ни о чем, Иван Петрович, — в общем-то честно признался Константин.

— И пивком не угостили, паразиты! — посетовал Главный и бухнулся на сиденье.

— Дистанцию блюли! — крикнул Константин, но Главный вряд ли его слышал — не разогреваясь, рванул с места.

А Константину некуда было торопиться. Раскочегарил свой «опель» и неспешно покатил к Каширке, а по Каширке к Москве. Часы на приборной доске показывали семнадцать тридцать пять. Хорошие, правильные немецкие часы, но от нечего делать сверил их со своим сверхточным ручным швейцарским хронометром. И на них семнадцать тридцать пять.

— Тоска, брат, — повторил вслух Толины слова. Действительно, тоска. И еще разок, в голос, сказал себе: — "Кому повем печаль свою?"

Домой, в трехкомнатные свои, обставленные по всем европейским правилам фирмой, мертвые хоромы? В кабак, раз завтра выходной день?

Подъезжал к Москве. Глянул направо: желал полюбоваться страшным факелом над Капотней. Но в свете дня факел был нестрашный. С Варшавского шоссе на Серпуховскую и по Пятницкой. Потихоньку вспоминал родной городок. Улица Дзержинского. Поправил себя вслух:

— Большая Лубянка.

Куда же он ехал? Явно не домой. Медленно пробиваясь к Сретенке (остаточные пробки последних минут часа пик), он задал себе этот вопрос. На этот раз мысленно, потому что давно уже знал ответ на него.

На пятачке в Новых Горках он был в пятнадцать минут восьмого. Совсем неплохо для человека, вспоминавшего Москву. Час пятьдесят. Всего делов-то.

Приткнувшись к забору Дарьиной дачи, стоял кобринский «линкольн». Быстро же они его отремонтировали. Настроение совсем было испортилось, но… Но, но, но! Машину во двор не загнали, шофер Славик в ожидании за баранкой. Константин поставил свой «опель» в хвост «линкольну». Увидевший его в боковое зеркало Славик открыл дверцу и односложно поприветствовал:

— Здравствуйте… — Вероятно, забыл, как его зовут.

— Привет, — откликнулся Константин, вылезая из машины. Спросил, надеясь получить подтверждение своим дедуктивным выводам: — Надолго?

— Да нет. Михаил Семенович сказал, что на полчаса, не больше. Спешим, деловое свидание.

— Бежим, спешим! Бежим, спешим! — удовлетворенно спел Константин из «Вампуки» и, подойдя к калитке, позвонил. Он держал палец на кнопке звонка неотрывно, нахально будоража обитателей тихой дачи, и, только увидев заполошную Берту Григорьевну на крыльце, прекратил звон. А заполошная Берта, сильно прищурясь (близорукая, без старящих ее очков), издали по силуэту скорее почувствовала, чем узнала Константина. Нажала на что-то в стене дачи, и калитка отворилась.

— Костя! — восхитилась Берта и пропела: — Нам каждый гость дарован богом!

— Все поют, — раздраженно бормотал Константин, идя к крыльцу по выложенной дорогой керамической плиткой дорожке. — Берта поет, Дарья поет, я пою…

— О чем вы, Константин? — полюбопытствовала Берта, когда он в нарочито церемонном поцелуе припал к ее сдобной ручонке.

— Все, говорю, поют, — разгибаясь, ответил Константин. — Вы поете, Дарья поет. И обе — замечательно. Даже я запел. Не знаю, правда, как, но самому нравится.

— Мы-то поем, — согласилась Берта и сделала драматичное лицо. — А наша Даша не поет. Отказывается петь.

— Разберемся с Дашей! — бодро пообещал он. Настроение у него явно поднималось. — А где она?

Вопрос прозвучал уже в холле. Берта, глазами указав на ведущую на второй этаж лестницу, тихо напутствовала его:

— В музыкальном салоне. С Михаилом Семеновичем.

В некоем ритмичном танце, подобно Фреду Астеру, Константин вспорхнул по лестнице. Но в так называемом музыкальном салоне порхающий танец был явно неуместен: здесь напряженно молчали. Упершись локтями в колени и обхватив голову руками, продюсер сидел на круглом вращающемся табурете у ка бинетного рояля, а Дарья, подобрав ноги и сжавшись в комочек, притулилась в разлапистом кресле. В углу, подальше от Михаила Семеновича.

— Команде работников искусств — физкульт-привет! — не унимаясь, поздоровался с молчунами не желавший расставаться с только что приобретенным хорошим настроением Константин. Дарья, не отрывая щеки от мягкого подлокотника кресла, недовольно откликнулась:

— Здравствуй.

Кобрин здороваться не стал. Он заорал. Скорее всего, не в первый раз:

— Костя, может, ты ей скажешь?!

— Что я должен ей сказать?

— Что работать надо, вот что! — продолжал орать продюсер.

— Дарья, работать надо, — тихо серьезно сказал Константин.