— Прошу, — сказал старший и приглашающе указал рукой на арку ворот.

— Я с вами, Михаил Семенович, — твердо заявил Артем.

— Нет, — не глядя на Артема, сказал старший.

— Нет, Артем, — извинительно повторил за ним Михаил Семенович. — Ждите меня здесь. Через часик-полтора я вернусь.

И посмотрел на старшего: так ли? Старший на его взгляд никак не отреагировал.

Повторил только:

— Прошу.

Кобрин — в центре, плащи — по бокам. Трое в ногу шагали к черной дыре ворот. И скрылись в них. Артем поднял брови, посмотрел на Славика, сплюнул на асфальт и растер плевок ногой.

Когда по ступеням спустились на в кирпичной крошке землю, Михаил Семенович, на ходу осматриваясь, недоуменно полюбопытствовал:

— Куда мы идем?

— Вас ждут у большого колеса обозрения, — объяснил старший, после чего опять зашагали в молчании. Парк был давно закрыт, и ни души не было в аллеях, на площадках, на набережной. Слева — кусты, справа — марсианские черные сооружения аттракционов. Миновали пруд, извилистой дорожкой пробрались сквозь геометрически — прямоугольниками и треугольниками расположенные жесткие кусты и вышли к ограде, за которой была неохватная глазом бетонная нога большого колеса. Через калитку проникли за ограду. Тот, кто его ждал, поднялся со скамейки и, не вынимая рук из карманов кожаного пальто, сказал:

— Здравствуй.

— Здравствуй, — эхом отозвался Михаил Семенович.

— Извини и потерпи уж, пожалуйста, минут пяток. Я тут одно небольшое дельце должен завершить, — вежливо сказал тот, кто его ждал, возвратился к скамейке и присел рядом с человеком, странно напоминавшим Кобрину одного безрукого нищего в подземном переходе. Старший нежно тронул Михаила Семеновича за локоток и кивком указал на скамейку напротив. Вдвоем и уселись. Усатый перетаптывался рядом. Михаил Семенович вздохнул и от нечего делать присмотрелся к мирной парочке, сидевшей напротив. Понял, что не безруким нищим был тот человек, просто у него руки связаны за спиной. Ни от кого не скрываясь и потому не понижая голоса, тот, который его ждал, спросил связанного:

— Последний раз спрашиваю… — Нет, он не спрашивал, а спокойно утверждал: — Это ты купил две игры на юге?

— Я же крест целовал, — хрипло, пискливо заговорил безрукий. — Мамой клянусь!

— Мамой клянется, а? — поделился с окружающими тот, кто его ждал. И уже никому и в никуда: — Раз мамой клянется, что уж тут делать…

Из тьмы явились трое в кожаных куртках. Они подошли к безрукому, а тот, который его ждал, пересел на скамейку Михаила Семеновича, улыбнулся ему, как бы приглашая насладиться любопытным зрелищем.

Трое привычно делали свое дело: связали несопротивлявшемуся безрукому и ноги, залепили пластырем рот, проверили добротность узлов на руках-ногах и понесли человека-бревно к большому колесу. Преодолели десяток ступеней и, пройдя немного, кинули в кабинку стоявшую в самом низу у контрольной калитки. Двое, шагнув в кабину вслед за бревном, подняли с пола нечто черное и широкое и стали надевать на голову связанному человеку. Не только на голову: в черном и широком исчез человек-бревно. Весь. Прожурчала, слышимая в тишине, застежка-молния, и один из двоих произнес:

— Давай.

Деликатно поскрипев (третий орудовал в будке), большое колесо приступило к привычному своему движению по кругу. Стало лучше видно обитаемую люльку, она поднялась над деревьями и попала в свет фонарей, ярко освещавших обе — по эту и ту сторону реки — набережные. Люлька прошла половину пути до верхней точки, когда сверху крик нули:

— Стой!

Кабина замерла над бездной: она сейчас была крайней, соседки сверху и снизу находились чуть в стороне.

— Пускай, — не очень громко, но так, чтобы было слышно наверху, буднично распорядился тот, кто его ждал.

Двое вверху склонились и образовали вместе с мешком нечто устрашающе черное. Затем единое черное стало черным трезубцем, середина которого, безжалостно кантуемая, была опрокинута в открытую дверцу. Черный мешок полетел в бездну. На встречу с бетоном.

Мешок летел вниз и вдруг, будто ударившись о что-то встретившееся в пути, вознесся вверх метров на пять. И опять вниз, и опять вверх. Амплитуда сокращалась, и вскоре мешок неподвижно повис на невидимом упругом тросе.

— Давай, — опять донеслось снизу.

Большое колесо осторожно отправилось в обратный путь. Мешок приблизился к страшному бетону и аккуратно лег на него. Двое дождались окончательной остановки колеса и вылезли из кабины. Втроем (технический руководитель полета присоединился к дружной паре) подошли к мешку, открыли молнию, извлекли из него человека-бревно и понесли его к скамейке, с которой началось путешествие. Бревно безвольно прогибалось.

Китайские разносолы просились на волю. Рот Михаила Семеновича наполнился обильной вязкой слюной. Михаил Семенович, сделав рот куриной гузкой, с силой выплюнул ее и освобожденно поднял голову.