Тот, кто его ждал, обнял его за плечи и заставил подняться вместе с ним.

Так, вдвоем, и подошли к связанному человеку. Плоские, нарисованные, белые глаза не смотрели — присутствовали на синем лице. С широким пластырем, закрывавшим рот, он был похож на гримированного белого клоуна из цирка.

— Это была генеральная репетиция, — объявил клоуну тот, кто его ждал. — Но возможна и премьера, если ты собираешься упрямиться. Рисую перспективу: по окончании премьеры мы отвозим мешок к твоему дому, где балконная дверь и окна твоей квартиры будут распахнуты. Ты ведь, насколько я помню, на двенадцатом этаже живешь. Вытряхнув из мешка, мы уложим то, что от тебя останется, под этими окнами и, изобразив звук, который бывает при встрече человеческого тела с асфальтом, тихо исчезнем. Когда найдут твои останки, от них будет разить спиртным, а на столе в твоей квартире будут стоять пустая бутылка и стакан, захватанные твоими лапами. Человек, допившийся до белой горячки, выпрыгнул из окна. Что ж, и такое бывает. Ты посиди здесь, подумай. А мы с другом на колесе покатаемся. Тебя не приглашаем. Ты уже накатался.

По-прежнему в обнимку поднялись по ступеням и подошли к кабине, стоявшей внизу, из которой совсем не давно выбросили черный мешок. Тот, который его ждал, объяснил ретиво подбежавшему третьему, что надо делать:

— Пару кружков сделай, а потом на самом верху нас задержи. Москвой любоваться будем.

Колесо крутилось, и, пока оно крутилось, они молчали. Михаил Семенович с тоской смотрел на то удалявшуюся, то приближавшуюся бетонированную землю. Не по сторонам, не вдаль, а только вниз. Вознесенная на самый верх кабинка остановилась и, инерционно раскачиваясь, баюкала их. Тот, кто его ждал, стараясь привлечь внимание Михаила Семеновича к красотам панорамы великого города с высоты птичьего полета, настойчиво потребовал:

— Ты смотри, смотри!

Было на что смотреть. Небрежно разбросанная по семи малым холмам, прекрасная Москва была чуть внизу и уходила вдаль без конца и края. Сверкали позолоченные купола храма Христа Спасителя; неподвижно летал над землей явившийся из детских снов Кремль; вырванные подсветкой из общего ряда, рафинадно сверкали в чистоте и покое высотные дома; переливалась разноцветьем отраженных огней Москва-река.

— Воланд, — вдруг сказал Михаил Семенович.

— Что? — недовольно не поняли его.

— Ты, как Воланд перед отлетом из Москвы навсегда, осматриваешь свои владения.

— Похвально, что деятели поп-бизнеса знакомы с классической литературой, и, не скрою, весьма приятно, что ты соотносишь меня с Воландом. Но ты глубоко ошибаешься в одном: отлетать из Москвы навсегда я не собираюсь ни в коем разе. — Тот, кто его ждал, замолк на миг, а затем резко спросил. Почти как у связанного клоуна: — Ты подумал?

— Думай не думай — сто рублей не деньги, — расхожей народной мудростью откликнулся уже малость оклемавшийся Михаил Семенович.

— Так ты думал или не думал? — Фольклорный юмор здесь, судя по всему, не принимался.

— Думал, думал, — поспешил успокоить собеседника Михаил Семенович. Но мне неизвестны ваши теперешние условия.

— Условия прежние.

— Побойтесь бога! Не слишком ли жирно — любая половина?

— Не слишком.

— Ваш навар очевиден. А мой?

— Твой навар — полная гарантия твоей безопасности и анонимности. И освобождение тебя от всяческих обременительных забот.

— Не понял насчет забот, — настороженно признался Михаил Семенович.

— За тобой остаются только кадры, их поиск и подготовка. Вся организационная работа переходит к нам. Хватит любительщины.

— То есть полное отстранение меня от дел.

— Только от тех дел, с которыми ты плохо справляешься.

— Надеюсь, я буду в курсе финансовой части нашей, так сказать, сделки?

— Мы будем представлять тебе всю документацию по расчетам.

— И наш союз будет скреплен соответствующим договором?

— Непременно. Но учти: обнародование, если так можно выразиться, этого договора, а оно последует, если ты начнешь б. довать, — твоя могила.

— Уж это-то я учитываю в первую очередь.

— Да?

— Когда?

— Что — когда? — на этот раз не понял Михаила Семеновича тот, кто его ждал.

— Когда подпишем договор?

— Через три дня.

— Почему не завтра?

— Необходима контрольная проверка отдельных деталей.

— Касающихся меня, — продолжил за собеседника Михаил Семенович.

— Касающихся дела.

— Что ж, доверяй, но проверяй, — согласился Кобрин и неожиданно спросил: — Мешок — для меня спектакль?

И за самонадеянную бесцеремонность тотчас получил по лбу.

— Много чести. Я просто соединил приятное с полезным.

— Что приятное, а что полезное? — решил уточнить Михаил Семенович.

Тот, кто его ждал, ответил:

— Все полезное — приятно. Ну и как тебе Москва сверху? Хороша?

— Хороша, хороша, — ворчливо подтвердил Михаил Семенович, и тот, кто его ждал, все понял:

— Вниз хочется? — И, не дожидаясь ответа, громко крикнул: — Вниз!

Колесо сделало пол-оборота, и они были спущены вниз. На скамейке сидел связанный. Взгляд его был вял и равнодушен, как у засыпающего судака. Тот, кто его ждал, резким движением сорвал пластырь со рта у клоуна и, присев на корточки так, чтобы глаза в глаза, проникновенно спросил: