— Такой важный? — удивился Смирнов.

— Такой умелый. И единственный. Нарасхват.

Глазастый Смирнов вмиг соединил спецфургончик за забором с шурующим на даче мастером. Указал кивком на фургончик:

— Его?

— Его, его! — заверила Дарья. — Суперлаборатория на колесах.

— Все я про вас понял. Ничего интересного. А на велосипеде кататься все равно не хочется, — признался Смирнов.

— Надо, Федя, надо! — назидательно подбодрила его Берта Григорьевна.

— А я что говорю? — мрачно согласился Смирнов и щелчком направил окурок в урну. Не попал, прошел к урне, подобрал окурок и бросил в дырку для мусора. Вернувшись, шепотом извинился: — Пардон, — и вдруг, осененный, взвился: — Бабы, ну что вам здесь кучами сидеть? Пошли гулять! Подснежники распустились вовсю!

— Мне велено никуда не отлучаться, — сказала Дарья обреченно.

В подтверждение ее слов на крыльцо вышел рыжий мастер, увидел Смирнова, мельком поздоровался:

— Здрасте, — и обратился к хозяйке: — Как я и предполагал, Дарья Васильевна, все дело в записи. Запись у вас не на автоматике, а в ручном режиме, а вы пользовались пультом весьма и весьма небрежно. Разболтались приводы, ослабли контакты. Я кое-что сделал, поправил что мог, несколько изменил схему управления. Пойдемте, я вам покажу что и как, чтобы вы в дальнейшем, извините, не портачили.

— Пойдемте. — Даша покорно встала.

— Ты надолго, хозяйка? — спросил Смирнов.

— Надолго, — за нее ответил мастер, и они направились в дом.

— Увели, — констатировал сей прискорбный факт Смирнов. Но лишить природного оптимизма было трудно. — А, может, все и к лучшему, роскошная моя Берта? Мы с тобой- в обратном переводе на русский — в четыре глаза, так сказать. На природу, а? В чащу, а? В интим, а?

— Да уж и не знаю, Александр Иванович, — вяло посомневалась Берта.

Но Смирнова было уже не остановить. Подхватив пышную даму за локоток, он поднял ее со скамейки и, ненароком трогая за разные места, укутал, как младенца, в вечную ее павловопосадскую шаль.

— Вот ты и готова, радость моя. Потопали.

Берта Григорьевна движением плеч освободилась от запеленутости, двумя руками проверила прическу, улыбнулась, показав прекрасные зубы и, яростно кокетничая, согласилась:

— Потопали.

Катя левой рукой велосипед, отставной полковник ностальгически мечтал на ходу:

— В былые-то времена усадил бы я тебя, Берта, на раму и покатили бы мы с тобой щека к щеке. Ехал бы я и распалялся. А распалившись, свернул в густые кусты и…

— И что же вам мешает сделать это сейчас? — с соответствующим придыханием откликнулась Берта.

— Отсутствие на велосипеде рамы, недоступное счастье мое, — лукаво объяснил Смирнов. — Нету на нынешних рамы! Одни зигзаги!

Берта глянула на велосипед, с сожалением убедилась в его правоте: не было рамы, и все тут. Выбрались в лесок, исхоженный такой лесок, обжитый. По пути и бревнышко лежало подходящее — сухое, чистое, вытертое задами неприхотливых дачников.

— Присядем? — предложил Смирнов.

— Мы же гулять собрались, — удивилась Берта и уселась на бревно.

В общем-то ей гулять и не хотелось. А умный Смирнов нашел и теоретическое обоснование их столь быстрому привалу.

— Гулять, дорогая Берта, это не значит только усталыми и нежными ножками по неровной и сырой земле топать. Гулять — это ощущать безмерный мир, любоваться непредсказуемой природой, чувствовать себя частицей вселенной. — И покончив с поэтичностью, деловито пообещал: — Ты сиди, а я тебе цветочек найду.

Меж серых останков прошлогодних, мягких, нерешительно зеленых, народившихся трав рос маленький голубовато-розовый цветок. Смирнов осторожно сорвал его.

— Прелесть, прелесть! — восхитилась Берта. Цветок лежал у нее на ладони. Смирнов присел рядом с ней на бревно:

— Красоту любишь?

— Кто ж ее не любит?

Смирнов из нагрудного кармана, не вынимая пачки, вытянул беломорину, размял каменный отечественный табак (крошки в виде сучков просыпались ему на брюки) и, не закурив, заговорил:

— Жил в начале века один такой весьма забавный господин — Борис Савинков-Ропшин. Так вот он однажды изволил выразиться, что, мол, морали нет, есть только красота. И соврал, потому что в этом звонком афоризме ничего, кроме пижонства и позы, нет. Красота — это первозданность, чистота, невинность, и поэтому она нравственна изначально. Безнравственный человек не может любить красоту. Она ему враждебна, и он чувствует это.

— К чему вы мне об этом говорите? — спросила Берта.

— Ты не можешь любить красоту, — с огорчением заключил он.

— Это почему же? — злобно забазарила Берта Григорьевна.

— Потому что ты — сука, Берта. Продажная сука, — грустно констатировал Смирнов и, прикурив от зажигалки, втянул в себя ядовитый дым.

— Да как вы смеете?! — грудным голосом воскликнула Берта и возмущенно поднялась с бревна.

— Сидеть! — гавкнул, как цепной пес, Смирнов так страшно и недобро, что ноги ее подкосились и она, уж не чуя как, вновь оказалась сидящей на бревне. — Теперь насчет того, сметь мне или не сметь. Только что мой друг Вадим Устрялов, досконально обыскав дачу, сообщил, что обнаружил звукозаписывающее устройство, которое постоянно фиксировало все разговоры, ведущиеся в музыкальном салоне, столовой и на кухне. То есть в тех местах, где постоянно общаются гости и хозяева.