Шрифт:
Дверь в подвал была прикрыта. Но не плотно. За ней слышались какая-то возня и напряженные голоса. Мы подобрались к самому входу и одновременно приникли к дверной щели. Моя голова в ней торчала повыше, Алешкина - пониже. Четыре любопытных глаза и четыре настороженных уха.
А картина была интересная.
В потолке зияла круглая дыра, в которой мелькали физиономия Кислого и его жадные руки. Под дырой стояла складная стремянка. Рядом с ней, среди бетонной крошки и обломков, валялся опрокинутый домкрат и лежали раскрытые чемоданы.
Лисовский, стоя на стремянке, принимал от Кислого полиэтиленовые пакеты, набитые разноцветными «блестяшками», спускался на одну-две ступеньки и укладывал их в чемоданы.
– Живей, живей!
– шепотом приговаривал он.
Мы, насладившись этим зрелищем, отступили на шаг от двери, переглянулись. И я рывком распахнул дверь.
– Лежать!
– завопил Алешка, врываясь в подвал.
– Руки за голову!
Лисовский от неожиданности и от испуга грохнулся со стремянки. Кислый выпустил из рук пакет, и на пол хлынул драгоценный водопад из всяких колечек, браслетов и сережек.
Это было незабываемое зрелище!
Ради него стоило, конечно, потрудиться…
– Лиса!
– вдруг завопил Кислый.
– Это пацаны! Вставай!
– И он стал торопливо протискиваться в дырку.
– Держи их!
Лисовский, придерживая руками поясницу, медленно поднялся на ноги. В глазах его вместо страха зажглась лютая злоба. Кислый повис на руках, спрыгнул и встал рядом с ним, подхватив с пола увесистый железный лом.
Не сговариваясь, они медленно, угрожающе пошли на нас, оттесняя в дальний угол. А мы медленно пятились, спотыкаясь о куски кирпича и другой хлам. И странно - совсем не было страшно. Было здоровое нормальное чувство злости. Злости на взрослых негодяев, которые жестоко, безжалостно расправляются с беззащитными людьми. Выгоняют их из домов, силой или хитростью отбирают у них последние деньги. Издеваются, оскорбляют. Когда знают, что они сильнее, что отпора им не будет.
Но зато как они трусливы, когда против них - сила!
– Чего приперлись?
– сквозь зубы спросил Лисовский.
– Чего надо?
– Надо, - спокойно сказал Алешка, - чтобы вы аккуратно разложили все обратно по полочкам. Чтобы вернули дом Зайцевым. Чтобы вежливо и культурно извинились перед ними.
– И выплатили им компенсацию, - добавил я.
– А потом добровольно явились в милицию. Чего еще?
– спросил я Алешку.
– Еще чтоб сказали: "Мы подлецы и негодяи. Мы больше не будем".
– Все?
– усмехнулся Лисовский.
– "Мы подлецы и негодяи". Довольны? Тогда я еще скажу. Сейчас мы вычистим этот магазин до донышка и уедем в теплые страны. "И больше не будем". Нам хватит. А вы останетесь здесь. И вас скушают крысы. Живьем.
– Во дурак-то!
– искренне изумился Алешка.
Но тут вперед выдвинулся Кислый.
– Замолкни!
– и он взмахнул ломом.
– А то - вот!
– А то что?
– дерзко и насмешливо спросил Алешка.
– Под ногти его загонишь?
– По башке дам.
– Только попробуй, - пригрозил я.
– Наш отец - полковник милиции. Он вам все ваши головы поотрывает.
– Да ну их, Дим, - сказал Алешка.
– Я ща как нашу собаку свистну! Как она им уши надерет!
– Свистни, - ухмыльнулись оба жулика.
– Свистни. А мы пока чемоданчики заполним.
Алешка свистнул. Он умеет свистеть. Он свистнул так, что жулики даже присели, вздрогнув.
И тут, словно в ответ на этот свист, раздался в глубинах коллектора жуткий угрожающий вой. И, нарастая, понесся к нам, как взбесившиеся "муникации".
У бандитов подкосились ноги, они схватились за свои уши. Но это были еще цветочки.
Тотчас же за воем послышались какие-то тяжелые шлепки - все ближе и ближе. Будто скакало по грязной воде какое-то неведомое чудовище.
Лисовский выглянул за дверь… И окаменел. В дальних глубинах, мерцая потусторонним светом, мчалась на него огромная собака. Из ее пасти валил голубой дым, ее шерсть переливалась желто-зелеными сполохами.
Завидев застывшего в ужасе Лисовского, собака снова взвыла. Злорадно и беспощадно.
Лисовский - гроза и ужас беззащитных детей - опять грохнулся на пол. На этот раз - в обморок.
А Кислый, бросив лом, пытался взобраться на стремянку. Но ноги его раз за разом срывались со ступенек, и он раз за разом бился лбом об лестницу.
– Я больше не буду!
– вдруг искренне, с надеждой на пощаду завопил он. Не слабее собаки Баскервилей.
– Штанишки намочил?
– с презрением спросил Алешка.
Глава XVIII
Капитан Коржик