Вернулся он не скоро. Матвеич даже немного забеспокоился и сказал:

— Что-то он долго… Не заблудился часом?

— Шнурки проглотил, — объяснил я серьезно.

Тут вернулся Алешка, очень довольный, и сообщил как новость:

— Ночь наступает. Потому что вечер кончился. — Он зевнул, лязгнув зубами. — Я бы поспал до утра.

…Когда мы улеглись, Алешка шепнул мне:

— Дим, я сигнализацию установил. Можно не волноваться. Пусть он только сунется!

— Кто сунется? — не сразу понял я.

— Какая разница. Кто сунется, тому мало не покажется. Спокойной ночи, старший брат. Спи хорошо…

И эта ночь прошла спокойно. Мне только иногда, сквозь сон, слышалось, будто Матвеич несколько раз выходил на «мостик». Алешка же спал безмятежно, уверенный в своей сигнализации, от которой «мало не покажется тому, кто сунется».

Только мы позавтракали, застучал на «мостике» своей палкой неугомонный Сеня Бернар.

— Заказчик явился, — улыбнулся Матвеич. — Картину забирать.

— Приветствую вас! — Морковкин широко распахнул дверь. — Утро прекрасное! На лазурном небе ни одного белоснежного облачка. Как почивали, друзья мои?

— Я не почивал, — сказал Алешка. — Я всю ночь рисовал.

— Получилось?

— Вот, — Алешка протянул ему рисунок.

Сеня Бернар, далеко отставив руку, внимательно рассмотрел автопортрет подсвечника, остался «весьма удовлетворен». Я бы даже сказал, что он обрадовался так, будто Америку открыл. И стал еще больше похож на сенбернара, премированного на всех собачьих выставках.

— А где оригинал?

Алешка сбегал наверх, принес подсвечник. Сеня Бернар уложил его в пакет. Достал из него подтаявшую шоколадку, объяснил:

— Это гонорар, Алекс.

— Да что вы, — Алешка сделал вид, что застеснялся. — Не надо. — Но шоколадку взял. Он этого достоин.

— Погоды на дворе! — вновь пророкотал великий актер.

— Ага, — согласился Алешка. — Лазурные облака, белоснежное небо.

— А не совершить ли нам, молодые люди, прогулку по озеру? На вашей ладье.

— Можно и совершить, — ответил я.

Матвеич тоже не возражал.

— Встречаемся на берегу. Я только занесу в дом подсвечник. А то Матильдочка по нему извелась. Волнуется — семейная реликвия.

Да, тетушка Тильда очень дорожила этим подсвечником. Она часто говорила, похмыкивая в платочек, что он есть последняя память о ее счастливом детстве.

— Моя матушка, во время войны, при его свечах шила ушанки для наших бойцов. А моя бабушка при его свечах читала моей матушке волшебные сказки…

Сеня Бернар пошел отнести подсвечник, а мы пошли на озеро. Подогнали лодку к удобному для посадки месту. Чтобы великий актер не плюхнулся в воду.

Ждать его не пришлось — он пришел на берег довольно быстро и довольно ловко перешагнул с него в лодку. Мы отчалили. Неспешно поплыли вдоль берега.

Сеня Бернар изо всех сил наслаждался прогулкой. Свежим озерным ветерком, солнцем, криками чаек.

— А не сплавать ли нам, юные друзья, на тот бережок? Там историческое место.

— А мы и не знали.

— Ну как же! Когда-то там был пионерский лагерь, и я проводил в нем свое счастливое пионерское детство.

Во как! Впору там где-нибудь на столбе прибить мемориальную доску: «Здесь проводил счастливое детство великий актер Морковкин, когда он еще не был великим актером Марковским. Охраняется государством».

— Туда далеко плыть, — сказал Алешка. — Димка устанет.

— Я с удовольствием сяду на весла.

— А вы умеете грести? — с недоверием спросил Алешка.

— Я — актер! — с гордостью ответил Морковкин. — Я создавал образы рабочих, ученых, героев, моряков и прочих. Значит, я должен уметь все! Чтобы быть на сцене убедительным. Я могу стоять у станка, водить пароходы, стрелять. Я владею шпагой и езжу верхом!

Как бы он нас не утопил, прочел я в Алешкиных глазах. Создаст убедительный образ утопленников.

Мы, едва не опрокинув лодку, поменялись местами — я пересел на корму, актер взялся за весла. Греб он здорово. Через две минуты я был уже мокрым с головы до ног. А дальний берег ближе не стал.

— Вы устали, — деликатно намекнул я.

— Давненько не брал я в руки весел, — объяснил Морковкин и пересел на мое место.

А я подумал: если он так же «гребет» на сцене, создавая образы, то наше театральное искусство далеко не уплывет.