– Ты что, Наташенька?
– я взял ее за руку. В неплотно сжатом кулаке торчала трубочка бумажки. Я развернул ее, прочитал направление на томограмму, верхушка правого легкого.

В этот момент надпись над дверью погасла, вышла медсестра и, окинув взглядом ожидающих, скомандовала мне:

– Мужчина, пройдите.

Я положил Наташино направление ей на колени и вошел в рентгеновский кабинет. Хорошо знакомая процедура: раздеться до пояса, встать, уложив поднятый подбородок в специальную ложбинку, руки на пояс, вздох, не дышать, одевайтесь...

Я дождался Наташу, и мы вышли вместе из диспансера. С утра было безоблачно и даже закапало с крыш, выходящих на солнечную сторону, но сырой, промозглый ветер нагнал туч, и день неуютно посерел. Мы спустились в метро и долго молча ехали, пока Наташа не потянула меня за рукав:

– Выйдем здесь...

Мы присели на мраморную скамейку с врезанной в нее доской желтого лака, и здесь Наташа впервые посмотрела не меня:

– Как же тебе живется, Валера, рассказывай...

Выслушав меня, Наташа усмехнулась:

– Бедненький ты мой...

– Неправда, Наташа, я теперь снова богатый...

– Что же ты меня не искал, милый?
– Наташа схватила мою руку и стала ее гладить, как бы согревая, а может быть, греясь ее теплом.
– Я же тебя ждала. ждала, письмо тебе написала, что буду ждать тебя, сколько скажешь, а ты не ответил, вот я и подумала, что позабыл ты меня, кончилась твоя любовь...

– Какое письмо? Когда?..
– встревожился я.
– Вспомни, первое письмо ты дала мне, когда я уезжал из санатория, второе - я получил примерно через неделю, и все, больше не было, это я тебе писал, но ты умолкла.

– Не было?
– удивилась Наташа и задумалась. Я же все мучилась, не могла решиться... У тебя жена, сын, и кому я нужна больная... Потому и отправила перед самой своей выпиской.

– Тогда ясно, кому оно попало, - вздохнул я и спросил, помолчав:

– А что ты в нем написала?

– Повторить?
– Наташа прижалась лицом к моей ладони.
– Сказать?.. Что значат слова и бумага?.. Жить не хотела... А ведь я тебя чуть было не потеряла... Я же тебя увидела сразу в диспансере, сидишь на стуле, отвернулся, и я хотела уйти, но осталась, слава богу...

– Умница, теперь все в порядке, теперь мы никогда не расстанемся, радость моя, - я гладил Наташу по голове, а она судорожно рыдала, вцепившись в меня.

С воем влетали на станцию поезда, шипели автоматические двери, толпа устремлялась на переход, люди торопились по своим делам, но невольно сдерживали шаг и тихо обходили скамейку, на которой сидели, прижавшись друг к другу, мы. Кто из нас был актер, а кто зритель?

Нет, мир - это не театр.

Глава пятнадцатая

– -===Свое время===-

Глава пятнадцатая

Я очнулся, я снова жил и только потом, по прошествии лет, понял, что сценарий "Планета пустынь" - это мир фантастических видений, в основе которого была реальность - мне надо было рассказать о своей любви к Наташе.

О нашей любви.

Эти письма с далекой планеты - караван лебедей, улетающих вдаль...

Ночью молчит пустыня. Синее солнце наполняет день звоном жары - монотонной, как мелодии Востока, вечером сворачивается в клубок баловень цвета закат, а ночью молчит пустыня.

Совсем не страшно - здесь некого бояться. Шагаешь по песку, как по снегу в морозную ночь, и сухой воздух жадно ловит пар твоего дыхания. Звездный свет пронизывает вечно безоблачное небо и блестит в глазах. Мысли по-кошачьи ленивы - хоть и дремлют, н за кем-то следят.

Почта Эфира почему-то молчит. Мачты раскинули невод антенн и ловят рыбу-золото твоих посланий. Скоро исполнится год, и прибудет смена, если только археологи Космограда решат продолжить поиск Разумных на этой планете. А пока мне необходимо закончить эксперимент.

Планета пустынь.

Планета - пустыня.

Но только здесь я отчетливо вижу в тугой прозрачной глубине быстрые спины рыб и кипящий веер брызг при развороте на водных лыжах. Только здесь мне видится море и видится ручей. Море в минуты вздыбленной ярости, когда сорваны все паруса и нет надежды, осталось только смутное желание коснуться твердой суши, а ручей - капли, льющие свет и захлебывающиеся от тихого смеха.

Планета пустынь - мгновенная жизнь.

Все живое лежит веками под беспощадным солнцем, чтобы взорваться ослепительной торопливой вспышкой, если будет вода.