– Да.

Он откинулся на спинку кресла.

– А какой вариант ты читал?

– Оба.

– Каким образом?
– жестко спросил он.

– Рассказ в "Новом мире" был опубликован два года назад, легко представить себе, что из этого вышло. А твой вариант сценария дал мне Коля Осинников.

– Николай?.. Тогда понятно... Ладно, хорошо. Ну и что? Твое мнение?

– Так ты же, хитрец, все поменял. Рассказ был простой, камерный, лирический - он и она едут на дачу, проводят там субботу и воскресенье, уезжают влюбленными, а возвращаются чужими друг другу людьми.

– Вот-вот, ты совершенно точно это уловил, чужими людьми, - оживился Гашетников.

– В твоем же варианте появляется третий персонаж. Хозяин дачи. К нему в гости и едут влюбленные герои рассказа. В электричке к девушке пристают хулиганы, и третий выходит с ними, а второй остается. Драка. В тамбуре. Драка тупая, под стук колес. На остановке третий падает на пол, и автоматические двери зажимают ему шею. А хулиганы продолжают бить обезглавленное тело, которое корчится в бессильных судорогах. После этого трое проводят ночь вместе на даче. В разных углах. В страхе. Утром солнце и снег берут свое, и, казалось бы, забыта ночь. А на обратном пути в Москву опять в вагоне появляются те же хулиганы. Они не бьют, просто на ходу небрежно сдвигают третьему шапку на глаза. На вокзале трое расходятся в разные стороны. Как чужие... Их разлучил страх... Страх разлучает людей... Я знаю этот страх, Костя, холодный, животный страх, от которого слабеет тело и меркнет разум... Я хорошо помню послевоенные подмосковные поезда, по которым ходили приблатненные компании... Страх, который надо преодолеть, если хочешь быть человеком.

– Верно, старина. Вот поэтому я и назвал свой вариант "Трахома". Без операции не обойдешься, иначе ослепнешь.

– И тебе разрешат ставить свой вариант?

Гашетников болезненно, как от зубной боли, сморщился, пожал плечами:

– Вряд ли.

– Может быть, все-таки лучше остаться в любителях?

Костя ответил не сразу:

– Ты и сам знаешь, как у нас, в Технологическом, нередко сценарий менялся прямо по ходу съемок. На "Мосфильме" же план, метраж, смета. Мне до истинного профессионала еще далеко. То ли дело Акулов! Пришел в павильон, сел в кресло, спросил, какой объектив, и уже по расстоянию до актера знает, каким планом его снимают.

Гашетников скорчил брезгливую гримасу, изображая, очевидно, Акулова:

– Я же просил крупнее, а ты как сымаешь?.. Недавно с лесов софит свалился, грохнулся прямо рядом с ним.

– Неужели сбросил кто-нибудь?
– недоверчиво спросил я.

– Не думаю. Но Акулов именно так и решил, даже съемку отменил в тот день.

– А на тебя лампы падают?

– Нет. Пока.

– Хорошо, а что такое кино, ты теперь знаешь?

– Это хороший вопрос, Валерий. Я много думал об этом. Мы с тобой родились, уже когда существовало звуковое, цветное, стереоскопическое, панорамное кино, но мы открыли для себя заново, что по экрану ходят люди и движется поезд, и мы были потрясены этим чудом. А потом, когда, благослови его, господи, профком Технологического института купил киноаппаратуру, мы все время совершали открытия. Помнишь, как ты носился с гениальной идеей, что изображение может быть одним, а звук к нему - совсем другим? Например, в кадре бюрократ, а в звуке хрюк. Я и сейчас уверен, что на этом приеме можно сделать интересный фильм. Но дело-то совсем не в приемах...

– Прием тоже важен, Костя. Пример тому - твой же этюд "черное и белое". Женщина в белом, женщина в черном, телефон и черный фон. И черная нитка бус на белой женщине. И Стравинский... А в результате серебряный приз на международном смотре любительских фильмов в Югославии. Ты же сам говорил, что за этот фильм тебя и приняли на режиссерские курсы. Меня же вот не взяли.

– В этом твой туберкулез виноват. А так поступили бы вместе еще два года назад. Кстати, как здоровье?

– Спасибо. Не жалуюсь.

– А почему у тебя с курсами не вышло?

– Мимо сада с песнями. Про "Немую" сказали, что это пацифизм, про "Белые горы", что это не наша философия, про "Живописца Болотникова" абстракция, умозрительность.

– А к кому ты попал на собеседование?

– К Чулкову.

– Знаю такого... Погоди-ка, погоди-ка... Только что на Рижской киностудии один начинающий режиссер, интересный парень, между прочим, по сценарию Чулкова короткометражку поставил. Я ее видел. Героиня - контуженная во время войны девушка, знакомится со студентом консерватории, любовь, прогулки по старой Риге, она приходит на концерт и начинает слышать музыку вперемешку с грохотом бомбежки... Это же твоя "Немая"!

– Нет, не моя. У меня - море, солнце, пляжи... Так что же такое кино?

– Кино, кино, - вдруг завелся Гашетников, - причем здесь кино? Кино это ты. Неважно что: кино, книга, картина, важен художник. Есть художник-режиссер, есть художник-оператор, есть художник-артист, есть художественное кино. И не надо никакого художественного совета, если ты творец, если ты - художник. А может так и начать статью для "Советского экрана"? Не пропустят... Как "Трахому" Гашетникова... Кто не пропустит?..

Знакомый редактор Яна Паулса, вот кто, подумал я, садясь за статью. Какой худсовет вы имеете в виду, скажет.

Я перечеркнул написанное и начал снова: "Молодые кинематографисты. Какие они?.."

И опять все перечеркнул. Надо по капле выдавливать из себя раба, говорил Чехов. Чтобы стать человеком. И не бояться подмосковных хулиганов. И не бояться редактора журнала. И не бояться редактора в себе.

Глава двенадцатая

– -===Свое время===-

Глава двенадцатая