– Па-пу-па-пу-па...

... На улице уже совсем тепло, но в доме еще топили, батареи центрального отопления обжигающе горячи, план, наверное, по сжиганию угля, что за зиму сэкономили, выполняют, и в комнате было просто жарко. Форточки закупорены, теща панически боится сквозняков, а тут еще Сережка... Он сидит за загородкой, занимающей чуть ли не треть комнаты, как зверек в вольере, сопит забитым носом, глазенки слезятся, румянец возбуждения проступил красными пятнами по лицу, терзает раскиданные игрушки и то начинает дергать ручонками, то успокаивается и заводит на одной ноте нудный капризный полурев. В новом костюмчике. С зайцем на груди.

Зайчик ты мой.

Зайка.

Пестрые обои, кое-где сгорбленно отошедшие от стен. Это я сам когда-то делал ремонт, неумело, зато дешево. Денег у нас никогда и в помине не было, но как же хотелось чистоты, уюта, порядка в нашей комнате, в нашем доме. Вот ведь как случается - любовь полиняет, остынет, если кто-то из двоих окажется неряхой, а другой патологически не терпит пыли, затхлости, запустения... Один металлический карниз над окном прогнулся, видно, резко дернули занавеску, у кровати обломана ножка, подставили деревянный чурбак, в углу каким-то покрывалом накрыта груда белья, на немытых полах клочки бумаги, пуговица, на шкафу, идиотски улыбаясь, сидит Буратино в полосатом красно-белом колпаке и с облупленным разбитым носом. Мне его вручили на первом курсе за участие в художественной самодеятельности. Глупая кукла, вечно улыбающийся оптимист, а голова тяжелая, часто перевешивала, и Буратино частенько с размаху вонзался носом в пол. При этом было ощущение, словно не он, а ты сам грохнулся. Поднимешь его, а он по-прежнему сияет блаженной улыбкой. Может, так и надо - подниматься и снова радоваться жизни? Только что делать с разбитым носом? Может забить голову чем-нибудь полегче, чтоб не перевешивала?..

Книжные полки... Книги, которые я собирал постепенно, любовно, по одной... Когда уходил из этого дома, то набрался рюкзак барахла и несколько стопок книг. Тогда Тамара, не глядя на меня, - знала, как дороги мне книги, - негромко сказала:

– Сыну оставь. Ему же читать...

Я скрипнул зубами, но пересилил себя:

– Какие?

– А какие из них ценные?
– уже с интересом спросила Тамара и добавила простодушно: - Я же не знаю...

– Хорошо. Бери.

– Сам решай.

Я развязал шпагат на стопках, рассортировал заново:

– Эти я заберу.

– Вот их и оставь.

– Почему?

– Небось, ерунду какую-нибудь не возьмешь, хорошие себе, конечно, выбрал.

– Ну и дрянь же ты. Это же книги по кинорежиссуре... Кулешов, Эйзенштейн, Пудовкин, Довженко... И стихи...

– Так для сына же... Я для него что угодно сделаю.

– Что угодно... Что угодно? Даже зло?..

– Зайка!
– сказал я Сережке.
– Я сейчас вернусь. Не хнычь, пожалуйста, будь мужчиной.

Теща возилась на кухне у плиты. Я не стал ей говорить, что специально приехал пораньше, чтобы не видеться с Тамарой, просто мне пора, передайте ей мои поздравления и пожелания, но нет, теща не отпускала, просила обождать, ты, зятек, так редко к нам приходишь, сына забыл, а теща старая, ей тяжело сидеть с внуком - и я пожалел ее, остался.

Тамара пришла часов в семь. Навеселе. С подругой. Не раздеваясь, в пальто, сапогах прошла в комнату, долго тискала Сережку, тот хныкал, колотил ее ручонками по лицу, она смеялась, прижимала его к себе, и наконец, как бы насытившись игрой, опустила его обратно в загородку.

Невеселые выходили именины. Медленно, с паузами, собирали на стол, уселись, наконец-то, поздравили Тамару, но она отмахнулась, ерунда все это, тоска - каждый год сознавать, что ты стареешь... Тоска, подумал я, и вправду тоска. Зеленая. Тягостно было мне, томило меня какое-то дурное предчувствие, а она смеялась - пей, гуляй, однова живем.

Когда включили телевизор и уставились хором в экран, я встал, попрощался.

– Я провожу тебя, - поднялась Тамара и вышла со мной из комнаты в переднюю.

Я помог ей одеться.

В колодце двора стыло, ветрено.

– Посидим, покурим, - предложила она.

Мы сели на скамейку.

Я смотрел, как она неумело чиркала спичкой, слабо затягивалась однобоко затлевшей сигаретой.

– Ты же раньше не курила.

– Закуришь, - вдруг резко ответила она.
– Где живешь? У стариков?

– Да.

Помолчали.

– Что же ты так дом запустила? Грязно, не прибрано. Как ты можешь так жить?
– спросил я.

– А ты не командуй, - оборвала меня Тамара.
– Вот приходи сам, уберись, а потом командуй. Тебе хорошо, у стариков под боком - и покормят, и спать уложат, а ты сам себе - вольная птица, куда хочу, туда лечу. А у меня мать, отец, дача, работа, повертись с мое. О сыне не говорю, это особая статья. Нет, как ты только мог нас бросить, я не понимаю, как? Ведь ты же ушел от такого сына! Ты знаешь, люди на улице останавливаются, любуются им, а тебе...Эх, ты, растяпа, всю жизнь был растяпа, ну, да ладно, дело не в этом. Ребенку отец нужен, ясно? Я это уже поняла. Он даже слово первое выучил "па", а не "ма".

Она вдруг глубоко затянулась сигаретой, выпустила через ноздри дым. Как дракон огнедышащий.

– Я, Валерий, делаю тебе деловое предложение. Понимаю, что мы далеки друг от друга, у каждого своя жизнь, но ради сына, только ради него, вернись. Сделаем так. Мы с тобой образуем союз по воспитанию ребенка, идет? Ты свободен, я свободна, никаких ограничений, но перед сыном мы святые, мать и отец. Другой отцом ему никогда не будет... Что скажешь?

Я ехал обратно в метро, время от времени мотая головой, как от наваждения, словно отмахивался от летучих мышей, внезапно появлявшихся из темноты. Как у Гойи: сон разума порождает чудовищ... Союз по воспитанию, говоришь?.. Деловое предложение?.. Видно, стала что-то понимать, да разве так вернешь утерянное?