Юрод, громыхая пудовыми веригами, вдруг подбежал к женке, снял с себя медный крест и накинул его на шею преступницы.

– Праведницей умрешь, Настенушка. Нетленны будут твои мощи.

В толпе судачили, крестили лбы. Задние, не расслышав слов блаженного, спрашивали:

– Что юрод изрек?

– Праведница-де баба-то.

– Вона как... Ужель с женки грех сымает?

– Нельзя сымать. Дай им волю...

– Истинно речет блаженный, - вмешалась согбенная старушка в темном убрусе.
– Грозен был служилый, бил нещадно. Так ему, извергу!

– Цыц, карга беззубая! Шла бы отсель, стопчут.

Блаженный обежал яму, заплакал в печали:

– Темно тут, Настенушке, хладно... Высосут кровушку черви могильные.

Юрод скорбно воздел руки к небу, поцеловал у женки босые ступни и грохнулся в яму. Скорчился, запричитал:

– Я помру за Настенушку. Помилуй ее, мать-богородица! Праведницей жила раба твоя покаянная. Помилуй Настенушку-у-у!

Стрельцы кинулись к яме, выволокли блаженного и на руках отнесли к Съезжей.

Пятидесятник шагнул к женке, грубо толкнул в спину.

– Ступай в яму, стерва!

– Не трожь, не трожь, душегуб! Сама пойду, - сверкнула глазами женка.
– Прочь, стрельцы! Дайте с народом проститься.

Стрельцы чуть отодвинулись, а женка земно поклонилась на все стороны.

– Прощайте, люди добрые.

Отрешенно, ничего не видя перед собой, спустилась в холодную черную яму. Подскочили божедомы с заступами, принялись зарывать женку. Бабы в толпе завздыхали:

– И что же это деется, родимые? Аспид мужик-то был, житья ей не давал.

– Экие муки принимает.

– И поделом!
– рыкнул пятидесятник.
– Я бы ее, стерву, в куски посек!

Божедомы отложили заступы, когда закопали женку по горло. Торчала средь площади голова с копной густых русых волос. Настена, закрыв глаза, невнятно шептала молитву.

– Поди, не скоро преставится, - перекрестившись, проронил приезжий мужик в лаптях и в сермяге.

– Не скоро, милок. В цветень тут двух женок закопали. Так одна пять ден отходила.

Толпа стала редеть. Возле головы застыли двое стрельцов с бердышами.

– Водицы бы ей, сердешной, - участливо промолвила черноокая молодуха в летнике.

Стрелец погрозил в ее сторону бердышом.

– Кнута захотела!

Пришел тучный поп в рясе. Осенил Настену медным крестом, молвил, обращаясь к народу:

– Подайте рабе божией Анастасии на домовину и свечи.

Мужики потянулись на торг, а старушки и молодые женки принялись кидать деньги.

Неожиданно к голове метнулась свора голодных бродячих псов. Настена страшно закричала.

– Гоните псов!
– крикнул стрельцам Болотников, но те и ухом не повели: царев указ крепок, никому не позволено прийти к женке на помощь.

Иванка, расталкивая толпу, кинулся к Настене, но было уже поздно: псы перегрызли горло.

– Куды прешь, дурень!
– замахали бердышами стрельцы.
– В застенок сволокем!

Болотников зло сплюнул и пошел прочь.

– Отмаялась, родимая, - послышался сердобольный голос благообразной старушки в темном косоклинном сарафане.
– Прости, царь небесный, рабу грешную.

На крыльце Съезжей плакал юрод.

ГЛАВА 14

КОМУ ЛЮБА, КОМУ НАДОБНА?

Кабак гудел. За грязными, щербатыми, залитыми вином столами сидели питухи. Сумеречно, чадят факелы а поставцах, пляшут по закопченным стенам уродливые тени. Смрадно, пахнет кислой вонью и водкой. Гомонно. Меж столов снуют кабацкие ярыжки: унимают задиристых питухов, выкидывают вконец опьяневших на улицу, подносят от стойки сулеи, яндовы и кувшины. Сами наподгуле, дерзкие.

Иванка с Васютой протолкались к стойке.

– Налей, - хмуро бросил целовальнику Болотников.

– Сколь вам, молодцы? Чару, две?
– шустро вопросил кабатчик. Был неказист ростом, но глаза хитрые, пронырливые.

– Ставь яндову. И закуски поболе.

– Добро, молодцы... Ярыжки! Усади парней.

Мест за столами не было, но ярыжки скинули с лавки двух бражников, отволокли их в угол.

– Садись, ребятушки!

Метнулись к стойке, принесли вина, чарки, снеди. Мужики за столом оживились:

– Плесни из яндовы, молодцы. Выпьем во здравие!

Болотников глянул на умильно-просящие рожи и придвинул к бражникам яндову.

– Пейте, черти.

Питухи возрадовались:

– Живи век!

Кабак смеялся. Иванка много пил, хотелось забыться, уйти в дурман, но хмель почему-то не туманил голову.

– Будет, Иванка, - толкнул в бок Васюта.

– Идем, друже.

Вышли на Вечевую. Здесь вновь шумно. Плюгавый мужик-недосилок в вишневой однорядке тащил за пышные темные волосы молодую женку в голубом сарафане. Кричал, тараща глаза на толпу: