Когда Васюта вышел, Ольгица закрыла избу на засов, села к Иванке на колени, обвила шею руками, жарко зашептала:

– Мой ты, сокол... Люб ты мне.

Шелковый убрус сполз на плечи, рассыпались по спине густые волосы.

– Уйди, женка!

– Не уйду, сокол. Вижу, сморился ты. Спать укладу.

Ольгица кинула на пол овчину, сняла с себя летник.

– Подь же ко мне, любый мой.

Прижалась всем телом, зацеловала.

– Горяча ты, женка, - выдохнул Иванка, проваливаясь в сладкий дурман.

Двое стрельцов ввели к воеводе косоглазого мужика с косматыми щетинистыми бровями. Мужик бухнулся на колени.

– Воровство, батюшка боярин! Лихие в городе. Злой умысел замышляют.

– Злой умысел?
– насторожился воевода.

– Из деревеньки я прибег, батюшка боярин. Из Деболов. Намедни лихие в деревеньку заявились, мужиков крамольными словами прельщали. Двое их. Особливо чернявый прытко воровал. К бунту мужиков призывал.

– К бунту?
– приподнялся из кресла воевода.

– К бунту, батюшка. Берите, грит, мужики, топоры да боярские головы рубите.

Воевода переменился в лице - вспыхнул, побагровел.

– Паскудники!.. Сказывай, смерд, где лихие?

– Тут они, отец воевода, в городе. Видел их на Вечевой. Чернявый-то гулящую женку зипуном прикрыл. Та к себе свела, в Никольскую слободу.

Воевода ступил к служилым.

– Ступайте к сотнику. Пусть конных стрельцов снарядит. В застенок, воров!

Мужик на коленях пополз к воеводе.

– Не забудь, батюшка боярин, мое радение. Демидка я, сын Борисов.

– С собой смерда, - отпихнул мужика воевода.
– Избу укажет.

Стрельцы обложили избу со всех сторон. Пристав толкнул дверь, но она не подалась. Загромыхал кулаком.

Ольгица проснулась. В избу гомонно ломились люди.

– Отворяй, женка!

Испуганно шагнула в сени, спросила дрогнувшим голосом:

– Кто?

– Стрельцы, женка. По государеву делу. Впущай!

Ольгица метнулась в избу, принялась тормошить крепко спящего Иванку.

– Вставай, сокол!.. Никак, стрельцы за тобой. Вставай же!

– Стрельцы?
– очнулся Иванка.

– Стрельцы, сокол. Слышь, дверь рубят.

– Поздно, женка. Нашли-таки, псы, - угрюмо проронил Болотников.

Ольгица рванула крышку подполья.

– Спускайся, сокол. Лаз там. Прощай, - поцеловала и подтолкнула Иванку к подполью.
– Лаз под кадью. Выйдешь к погосту. Поспешай, сокол!

Закрыла за Болотниковым крышку, кинула на нее овчину и поспешила в сени.

– Иду, иду, служилые! В сарафан облачалась.

Откинула засов. Стрельцы влетели в избу.

– Показывай воров, женка!

– Не гневите, бога, служилые. Одна я.

Стрельцы обшарили избу: заглянули за печь, на полати, под лавки, в сени, спускались со свечой в подпол, но воров и след простыл. Ольгица успокоено подумала:

"Вот и сгодился лаз. Не зря когда-то монахи тайники рыли".

Пристав притянул к себе Демидку.

– Обмишулился, кривой! Где ж твои людишки мятежные? Ну!

– Тут они, батюшка, были. Вот те крест! До самой избы за ими шел... Да вон и чары на столе. Вино пили. Глянь, отец родной.

Пристав впился глазами в Ольгицу.

– С кем гостевала, женка? Кувшин с вином, снедь. Уж не одна ли из трех чар пила?

– Не одна, служилый, а с добрыми молодцами.

– Вот-вот, - оживился пристав.
– Куды ж подевались твои молодцы?

– Про то не ведаю. Выпили по чаре и ушли. Молодцы с женками совет не держат. Не так ли, служилый?

– Вестимо, баба. Не велика вам честь, - хмыкнул пристав.
– Давно сошли?

– Да уж около часу, служилый.

Пристав налил из кувшина вина, выпил. Подскочил Демидка, молвил:

– Недалече ушли, батюшка. Надо их на торгу поискать, а того лучше, по слободам пошарить. Пущай стрельцы скачут. А то...

– Меня учить!
– пристав размахнулся и ткнул мужика в зубы. Проворонил лихих, собака!

Тайник вывел Болотникова к погосту. Высунулся по пояс наружу, вдохнул чистый воздух, огляделся. Кусты сирени, часовня, могилы с крестами. Невдалеке возвышался деревянный соборный храм Яковлевского монастыря, обнесенный бревенчатым тыном. За обителью виднелось озеро с плывущими по тихой волне легкими челнами.